Читать «Загадка народа-сфинкса. Рассказы о крестьянах и их социокультурные функции в Российской империи до отмены крепостного права» онлайн
Алексей Владимирович Вдовин
Страница 84 из 158
Уподобление русского мужика непосредственно сфинксу, мифологическому существу женского пола, испытывающему царя Эдипа, судя по всем данным, могло возникнуть лишь в пореформенный период в связи с подготовкой отмены крепостного права. В 1862 г. в письме П. В. Анненкову Тургенев напрямую уподобил русский народ «сфинксу»:
Дела происходят у Вас в Петербурге – нечего сказать! Отсюда это кажется какой-то кашей, которая пучится, кипит – да, пожалуй, и вблизи остается впечатление каши. Освистанный Дюкре-Дюминиль-Костомаров, – а там Чичерин-доктринер и Аксаков со своим «Днем», и Никита Безрылов и тоже освистанный Ч<ернышевск>ий. Все это крутится перед глазами, как лица макабрской пляски, а там внизу, как черный фон картины, народ-сфинкс, и т. д. Хочется взглянуть на все это собственными глазами, хоть наперед знаешь, что все-таки ничего не поймешь731.
В том же году в романе «Отцы и дети» Базаров, штудирующий анатомию глаза, в «загадочный взгляд» не верит, но поклоняется иному фетишу – вере в свою полезность для русского мужика, который на самом деле его не понимает и принимает за «шута горохового». Хотя в романе слово «сфинкс» не вложено в уста Базарова, его отношение к народу передано через другое витиеватое сравнение с мистическими персонажами готических романов Анны Радклиф: «Русский мужик – это тот самый таинственный незнакомец, о котором некогда так много толковала госпожа Ратклифф. Кто его поймет? Он сам себя не понимает»732.
В 1878 г. Тургенев подвел итог этой теме стихотворением в прозе «Сфинкс».
Ба! Да я узнаю эти черты… в них уже нет ничего египетского. Белый низкий лоб, выдающиеся скулы, нос короткий и прямой, красивый белозубый рот, мягкий ус и бородка курчавая – и эти широко расставленные небольшие глаза… а на голове шапка волос, рассеченная пробором… Да это ты, Карп, Сидор, Семен, ярославский, рязанский мужичок, соотчич мой, русская косточка! Давно ли попал ты в сфинксы?
Или и ты тоже что-то хочешь сказать? Да, и ты тоже – сфинкс.
И глаза твои – эти бесцветные, но глубокие глаза говорят тоже… И так же безмолвны и загадочны их речи.
Только где твой Эдип?
Увы! не довольно надеть мурмолку, чтобы сделаться твоим Эдипом, о всероссийский сфинкс!733
Логика метафорических переносов выстраивается такая: греческий миф о загадке сфинкса – метафорический перенос на русскую жизнь (ср. «загадка сфинкса русской жизни» у Герцена в «Былом и думах») – русская жизнь сужается до русского народа – русский мужик как сфинкс, загадывающий интеллигенции загадку.
В литературоведении было широко распространено мнение, что именно Тургенев первым из русских писателей стал последовательно интерпретировать жизнь и образ мышления крестьян как таинственные и далеко не всегда поддающиеся разгадке734. Начиная с некоторых рассказов из «Записок охотника» («Касьян с Красивой Мечи», «Смерть», «Бежин луг», «Бирюк» и др.), Тургенев, о чем уже говорилось выше, целенаправленно конструировал образы крестьян как психологически закрытые и «иные», подчиняющиеся иному типу рациональности и окутанные романтическим и даже мистическим флером. Между тем одновременно с Тургеневым в прозе о крестьянах конца 1840–1850‐х гг. существовали аналогичные попытки, однако они оказались не такими успешными и остались в тени канонизированных «Записок охотника».
Одним из первых текстов такого типа был рассказ «Фомушка» А. В. Станкевича, опубликованный в 1849 г., но написанный еще в 1843‐м (дата выставлена в конце текста), т. е. раньше, чем «Хорь и Калиныч» Тургенева (по крайней мере, если верить авторской датировке)735. «Фомушка» представляет собой смесь физиологического очерка с рассказом о сельском юродивом (заглавие в первой версии – «Дурак Федя»)736. Хилый и слабый от рождения, мальчик поздно начал говорить и значительно отставал в развитии, отчего вырос нелюдимым, замкнутым и в юности в основном пас свиней, ни до чего больше родители его не допускали. Несмотря на задержку в развитии, отец женил Фомушку, однако после смерти родителей жена от него ушла. С тех пор сельский юродивый опустился и стал бродить по окрестностям, нанимаясь на черную работу. Станкевич не случайно заменил имя на ласкательное Фомушка, чтобы еще больше подчеркнуть незлобивость, детскость и беззащитность героя, которому свойствен даже некоторый романтизм: очерк оканчивается сценой ночевки в поле, когда Фомушка, всматриваясь в небо, считает звезды.
Трудно говорить о какой-либо глубокой психологизации и субъективации характера Фомушки: жанровая рамка очерка, судя по всему, не оставила Станкевичу возможности прибегнуть к технике прозрачного мышления, поэтому нарратор не предпринимает попыток «прочитать» странную душу героя. Тем не менее «Фомушка», если он был действительно написан в первой половине 1840‐х гг., составляет параллель к тем рассказам из «Записок охотника», где на границе физиологического очерка и концептуализации крестьянских типов рождается новый режим репрезентации простонародья как неизвестной еще и не понятой силы, ждущей «открытия».
Юродивость в 1840–1850‐е гг. была важной моделью осмысления «инаковости» русских крестьян и простолюдинов. Спектр юродивости простирался от героев типа Фомушки (людей с ограниченными возможностями), кликуш («Леший» Писемского), клинически безумных («Мать и дочь» Григоровича) до сектантов («Касьян с Красивой Мечи» Тургенева) и ультрарелигиозных («Африкан» Михайлова).
В каком-то смысле юродивым предстает тургеневский Герасим, уже не раз упомянутый на страницах этой книги. Если в предыдущих главах «Муму» рассматривалась с точки зрения нарративной техники, то сейчас следует поместить повесть еще в один синхронный контекст, непосредственно связанный с проблемой национализма. Речь идет об исканиях Тургенева начала 1850‐х гг., приведших его к сближению с семейством Аксаковых. Во время наиболее интенсивного общения с ними, выпавшего на 1852 г., и была написана повесть, предназначавшаяся для второй части «Московского сборника» (а не в «Современник» или «Отечественные записки»), который был в итоге запрещен цензурой737.
В 1852–1853 гг. между братьями Аксаковыми и Тургеневым происходил обмен мнениями о роли допетровской России и ее дальнейшем развитии, о значении допетровской словесности, о «великом деле национальности или народности», по выражению Константина Аксакова. Именно он настойчиво пропагандировал в переписке славянофильский взгляд на русскую историю и будущее, в то время как Тургенев не соглашался с ним и, судя по сохранившимся письмам, продолжал держаться западнической позиции. Так, если Аксаков в письме к Тургеневу в середине 1852 г. (без даты) постулировал, что «мир древний не исчез; он могущественно еще держится у крестьян»738, Тургенев отвечал всему аксаковскому семейству 6 (18) июня 1852 г.:
Я эту зиму чрезвычайно много занимался русской историей и русскими древностями;