Читать «Просто конец света» онлайн

раз – очень серьезно? Может, все‐таки выпрыгнуть из окна ночью?

Может?..

Сегодня Зайка меня уже не слышит – засыпает. Транквилизаторы вырубают ее быстро, слишком быстро.

Накрываю Зайку одеялом и шепчу заоконному инопланетному чудищу, которое зачем‐то прикинулось деревом:

– Охраняй ее, слышишь?

Конечно, я в курсе, что никаких чудищ за окном нет – мне шестнадцать, а не пять. Надо рассказать Джен – и Рику, – как я чокнулась и начала говорить с деревьями, не лесными, а обычными районными.

Надо рассказать – если выберусь. Когда выберусь. Разумеется – когда, а не если.

Перед сном кручу в голове – нет, на этот раз не Боуи, а Бродского. Не помню, где и когда он это сказал – говорил ли вообще? – но, кажется, цитата звучит так: «Мир, вероятно, спасти уже не удастся, но отдельного человека – всегда можно» 35. Самой от себя смешно. Когда это Зайка стала тем самым отдельным человеком, которого вдруг захотелось спасти?

Еще год назад я планировала расколдовать целый район. Сегодня мне достаточно живой и невредимой Зайки. Масштаб идей драматично – и, главным образом, уныло – сузился.

Утром просыпаюсь – рядом никого. Ни Зайки, ни остальных шестерых пациенток. Входит медсестра. Конечно, без стука, двери все равно не закрываются. Личное пространство – привилегия тех, кто остался снаружи.

– Где Зайка?

– Какая такая зайка? – медсестра смотрит странно. – У нас тут заек нет.

Конечно нет, у вас бы настоящие зайки сдохли от духоты и тоски в первый же день.

– Соседка, вот ее койка, справа, – показываю на кровать Зайки, – где она?

– Перевели на третий. – Во взгляде медсестры чудится злорадство. – Ну-ка давай, лентяйка, ноги в руки – и на завтрак! А то спишь все утро как пришибленная, не дозваться, не добудиться.

«Перевели на третий».

Почему я не проснулась? Почему не слышала, как Зайку уводят? Почему, черт возьми? Это все Катя, гребаная Катя. И почти трое суток без сна.

Я сижу в консервной банке,

Высоко над миром.

Планета Земля голубая,

И я ничего не могу сделать.

День за днем жду Зайку. Сажусь в коридоре, напротив облупленных дверей, ведущих на третий этаж. На первый взгляд они кажутся жвалами – хрум, щелк, и нет человека. Но если приглядеться, замечаешь: зеленая краска облупилась, петли давным-давно заржавели. Двери и сами не знают, насколько жалко выглядят. Если и проглотят кого‐то, то вряд ли прожуют.

Зайка вернется. Вот-вот вернется. А если вернется она – значит, и я не исчезну, значит, и я выберусь, значит, все будет охренеть как хорошо.

Ночь за ночью тварь за окном приглядывается ко мне. Чует страх, касается щупальцами-тенями, жадно обнюхивает, хочет съесть целиком, совсем как Катя. А я смотрю на тонущий во тьме высокий потолок и тону, тону, тону в самой себе, проваливаюсь куда‐то в кроличью нору воспоминаний. И вот мне снова двенадцать, снова реанимация, снова больница, и я зову Женю, мечтаю о Жене, спасаюсь мыслями о Жене, уговариваю себя быть сильной ради Жени, не плакать – «наверняка ей сейчас так же, как мне, или даже в десять, сто раз невыносимее», – и еще не знаю, что нас с Женей больше нет. Теперь есть я, Женя и Юра, всегда – я, Женя и Юра.

Сколько времени прошло, прежде чем я поняла, что Зайка не вернется? Что никакой Зайки больше нет? Что я сама никогда отсюда не выберусь?

В столовой жарко пахнет дешевым какао и пшенной кашей. От собравшихся – потом и страхом, а еще – надеждой, упрямой и глупой надеждой. Оглядываюсь. Сегодня нас меньше обычного. Кого нет? Кого еще забрали? Черт его знает. Из Чистилища исчезают тихо. Раз – и нет человека.

Исчезновение – не смерть, исчезновение – хуже смерти, от тебя не остается ни памяти, ни сожалений, ничего, и вряд ли лес заберет ошметки, оставшиеся от души, – зачем ему объедки?

Наверное, стоит попрощаться с Джен прямо сейчас, пока я – еще я, пока еще чувствую потребность в прощаниях. Что обычно говорят, когда расстаются навсегда? Беспощадное «прощай», наивное «будь счастлива», судорожное «иди дальше, не оглядывайся, иначе пропадешь», десятки бессмысленных «прости»? Разве можно переплавить в слова что‐то сокровенное, что‐то, расползающееся метастазами по телу и ядом по венам, что‐то, чему нет имени и не может быть?

Божественное в буквенное и человеческое не конвертируется.

Черт! Только посмотри на себя – сидишь, беззвучно рыдаешь над кофе, с каких пор ты вообще стала так часто плакать? Нет уж, если придется исчезнуть, если придется сдохнуть на этом гребаном третьем этаже – без проблем. Умирать, в конце концов, не впервой. Только пусть тебя запомнят, обязательно – запомнят.

Резко отодвигаю стул, скрип ножек о кафель неприятно отдается в ушах.

Тишина. Все смотрят на меня. Пациенты – с недоумением, медсестры – с угрозой, выглядят так смешно, так нелепо, что я смеюсь, впервые с того дня, как исчезла Зайка.

Не перескакиваю – перелетаю с пола на стул, со стула на стол, опрокидываю стакан за стаканом, тарелку за тарелкой, танцую, танцую, танцую танцуютанцую тнцуютнцую – все быстрее, быстрее и быстрее, вот-вот – и из трения кожи о воздух родится пламя, и я сгорю, освобожусь, выпорхну пеплом в форточку, зацеплюсь за загривок ветра, долечу до леса, напитаю его собой и по весне прорасту травой – стану частью зеленого и дикого моря, плотью от плоти, духом от духа, и все закончится, все точно закончится.

– Ловите ее! Живо, ну что вы тормоза‐то такие!

Попробуйте, только попробуйте – не выйдет, огонь не поймать, ветроогонь не поймать, пытайся не пытайся, – не выйдет.

– Черт!

Чьи‐то руки больно хватают за лодыжки – падаю, – меня подхватывают, скручивают, несут, похоже, к дверям-жвалам, как маленького глупого агнца или как языческий дар. Но я продолжаю хохотать и вырываться, вырываться и хохотать, и мой смех искрится в сером сумраке коридора, заставляет жаться тени по углам, пугает их до смерти, нет, нет, нет, еще не все потеряно, еще я – не потеряна, еще…

– Двойную дозу ей, живо! – стоп, дозу чего?

Руки прочь, прочь от меня, отстаньте, отст…

Несмотря на то, что я пролетел сто тысяч миль,

Я чувствую себя очень спокойно,

И я думаю, мой космический корабль знает свое дело,

Скажите моей жене, я ее очень люблю

(она знает).

Больно, больно, больно. Спать, просыпаться, дышать, думать – больно. Шевелить руками и ногами, привязанными к кровати, – больно. Тону в медикаментозном мороке: то погружаюсь с головой, то выныриваю из последних сил.

На соседних кроватях – другие, такие же, как я. У