Читать «Исламская история крестовых походов. Религиозные войны в восприятии средневековых мусульман» онлайн

богаче и разностороннее, чем предполагают чисто военные источники[266].

Самый выразительный аспект приведенного выше рассказа купца заключается в его бесспорном коммерческом контексте. Мусульмане и франки были намного теснее связаны в сферах экономики и торговли, чем хотели бы допустить их идеологии. Франки на Ближнем Востоке не прятались за стенами городов и крепостей, к примеру, а устраивались в сельской местности и обрабатывали землю, хотя обычно в селениях, населенных местными христианами, а не мусульманами[267]. А коммерческие интересы часто связывали мусульманские и франкские общины таким образом, что односторонние призывы к священной войне становились неудобными и их легко было игнорировать. Мусульманам, которые испытывали угрызения совести по этому поводу (а целомудренность нашего купца предполагает, что с ним так и было), помогало то, что исламский закон позволял торговлю с неверными, если речь не шла о запрещенных товарах (вино) или экспорте военных товаров (оружие, броня и, в некоторых трактовках, рабы и лошади), которые пошли бы на пользу врагу. Импорт военных товаров определенно разрешался, поскольку был источником таможенных сборов. Учитывая неоднократные (и безуспешные) попытки папства объявить вне закона торговлю с мусульманами, представляется, что она составляла внушительную часть экономики, и христианской, и мусульманской, на протяжении всего периода. Как отметил Ибн Джубайр, говоря о Сирии Саладина (но это применимо и к Аль-Андалусу, и к Сицилии), «одна из удивительных вещей, о которой много говорят, заключается в том, что, хотя огонь разногласий горит между двумя сторонами, христианами и мусульманами, их армии сходятся в сражениях, а мусульманские и христианские путешественники приезжают и уезжают беспрепятственно»[268].

Этому, безусловно, способствовал тот факт, что обмен между франками и мусульманами основывался на узах, существовавших до франкских вторжений, которые расширялись по мере усиления франкского присутствия за Средиземным морем[269]. Итальянские купцы, к примеру, давно были обычными участниками торговли Египта. А Александрия являлась одним из самых многонациональных городов средневекового мира, что было результатом ее связей с Европой, не говоря уже об Азии и Африке. Другие мусульманские торговые города, такие как Альмерия в Аль-Андалусе, Аль-Махдия в Северной Африке и Палермо на Сицилии, были связаны с христианскими портами, в том числе Барселоной, Венецией и Константинополем. Существование общих средиземноморских институтов, таких как торговые постоялые дворы (funduq – араб., fondaco – ит.), обеспечивало безопасное размещение и охрану купцов и их грузов. Экспансия франков на бывшие мусульманские территории укрепила давние и взаимовыгодные торговые отношения, хотя и потребовала их некоторой переориентации. Имеется в виду, к примеру, появление после смерти Саладина Акры, как франкского торгового центра, или постепенный уход норманнской Сицилии от исламских рынков к южноевропейским[270].

Даже самые резкие военные повествования допускают, что война, даже священная война, требует искусного использования договоров и союзов, которые часто имеют экономические последствия. Многие такие договора предусматривают некую форму совместного владения собственностью (munasafa в арабском использовании) или распределение земель, водных источников или урожаев, подтверждая экономическую интерпретацию франкского и мусульманского мира.

Как мы уже видели почти с самого начала, франки гармонично влились в политическую и дипломатическую жизнь Аль-Андалуса, Сицилии и Ближнего Востока. А использование взаимовыгодных союзов и договоров продолжалось даже во время правления Саладина, период которого считается высшей точкой конфронтации между франками и мусульманами. На самом деле такие союзы и договора возникали, несмотря на пропасти, существовавшие между правовыми культурами франков и мусульман. Исламской стороне даже приходилось искать уловки, позволявшие обойти правовые ограничения, скажем, на продолжительность перемирия. С самого начала местная политика почти всегда брала верх над потребностями идеологии. То, что такая дипломатическая активность пошла на убыль после Саладина, больше связано с тем, что мусульмане региона больше не считали франкские государства себе равными, достойными союза, или достаточно грозными, чтобы заслужить постоянное внимание. Однако это не помешало преемникам Саладина поддерживать дипломатические отношения с франкскими соседями, когда этого требовали обстоятельства, политические или экономические[271].

Как и в рассказе купца, торговое взаимодействие подразумевает культурное взаимодействие, и сравнительно легко проследить обмен между мусульманами и франками, изучая товары, которыми они торговали. Западные купцы, как правило, хотели получить обычную восточную экзотику, в том числе специи и медикаменты (такие как перец, имбирь и самую большую роскошь – сахар из долины реки Иордан), текстиль, слоновую кость, золото и фарфор. Они также покупали материалы: краски, стекло, металлы, металлические руды и сырье – к примеру, лен нашего купца. А исламские покупатели приобретали шерстяные ткани, зерно, серебро, дерево, железо и рабов.

Такое взаимное общение видно в языке, что нагляднее всего прослеживается в коммерческих терминах арабского происхождения, вошедших в разные романские языки. К примеру, слова для обозначения «таможни» – douane, dogana, aduana – происходят от арабского слова diwan (слово арабы позаимствовали у персов), которое обозначает расчетную книгу или контору, в которой эта книга находится. Многие из этих слов проникли и в английский язык: cheque/ check – чек (от sakk – кредитное письмо), tariff – тариф (от ta’rif – извещение), не говоря уже о названиях экзотических товаров. Это artichoke – артишок, aubergine – баклажан, caraway – тмин, cotton – хлопок, crimson – кармазин, mohair – мохер, muslin – муслин, orange – апельсин, saffron – шафран, satin – сатин, атлас, syrup – патока, tamarind – тамаринд. Испанцы платили дань монетами, называемыми maravedi – мараведи (от альморавидов, династии, выпустившей прекрасные золотые монеты). Венецианцы чеканили монеты в Зекка, монетном дворе (sikka), недалеко от судоверфи, известной как Арсенал (dar al-sina’a). Франки чеканили монеты по мусульманским моделям, иногда вплоть до арабских надписей. Причем, судя по всему, поток слов был по большей части односторонним. Когда арабские источники используют франкские слова, то чаще всего для обозначения заумных слов из социального словаря, для которых нет эквивалентов. Среди них такие слова, как sarjand (сержант), burjasi (горожанин), biskund (виконт), bayli (бальи) и даже al-raydafrans (король Франции).

Также передача знаний между мусульманами и франками шла в одном направлении. Некоторые франкские лорды покровительствовали созданию новых арабских трудов. В первую очередь это сицилийские норманны, для которых, как мы видели, географ аль-Идриси создал географический трактат, содержавший его знаменитую перевернутую карту. Они также украшали свое изысканное общество арабской поэзией и панегириками. Но норманны всегда называли себя поклонниками Фатимидов (когда не подражали византийцам), так что это покровительство было скорее исключением, чем правилом[272]. Большинство переводов научных и религиозных трудов, имевших место в результате франко-мусульманского столкновения, выполнялось с арабского (или греческого) на латынь, и почти исключительно в Испании и на Сицилии, а не в Леванте. Мусульмане