Читать «Всадник без головы. Морской волчонок» онлайн
Майн Рид
Страница 161 из 163
Это было нечто вроде ампидиатора, замкнутого со всех сторон товарами, наполнявшими трюм, свободное пространство под самым щитом люка, где хранились бочонки и мешки с провизионным пайком для команды, расположенные в расчете на то, чтобы их легко было поднять на палубу по мере надобности.
Именно в эту воронку и вывел меня с таким трудом проложенный коридор.
Нет сомнений: надо мной была палуба.
Еще немного подняться, потом постучать в доски над головой, и люди меня спасут.
Но, хотя от меня требовалось самое простое усилие, хотя стоило лишь крикнуть, чтобы вырваться на свободу, я все-таки медлил, не способный к последнему освободительному усилию.
Когда мы отвыкаем от людей, они кажутся нам добрыми. Еще за минуту я бы отдал полжизни за разговор с грубияном-шкипером, мучителем моим, за то, чтобы услышать брань капитана и самые грубые насмешки команды, но сейчас, когда все это придвинулось ко мне вплотную, меня одолевала робость.
Все эти недели, проведенные на дне трюма, я прожил дикарем, оторванный от человеческого общества, но окруженный изделиями человеческих рук. Я сам поставил над собой закон. «Спасайся, – вот что гласил он. – Спасайся любой ценой! Жизнь дороже самого тонкого сукна, манчестерской шерсти и голландского полотна; пусть плачут потом купцы – отправители груза, пусть рыдает бедная музыкальная леди, заброшенная в Перу, выписавшая себе из Европы пианино!»
Страшно было подумать о произведенных мною опустошениях. Собственность в Англии охранялась в мое время, как и сейчас, жестокими законами. Такие убытки, злостно причиненные законным владельцам, окупаются десятками лет тюрьмы.
Я уже видел себя за решеткой, видел грозного судью в парике, секретаря, читающего обвинительный акт, неулыбчивую стражу, а потом долгие годы принудительного труда, молчаливые прогулки гуськом по тюремному двору; нечто худшее, чем мое заточение в трюме, – омерзительная неволя.
Да, натворил я бед! Произведенные мною опустошения расценивались в сотни, если не в тысячи фунтов; ясное дело, что я не в состоянии возместить даже ничтожной части причиненных мною убытков.
Легко теперь понять, отчего я затаился в ящике из-под дамских шляп, стремясь оттянуть минуту расплаты.
Острая тревога, совершенно иного характера, чем все то, что я переживал в борьбе с крысами и с голодом, захватила меня.
Неизбежная развязка наполняла меня ужасом, и я стремился, хотя это было бессмысленно, ее отдалить.
Как я предстану перед капитаном, как выдержу гнев сурового шкипера?
Кровь леденела в жилах при этой мысли. Лишь бы только меня не отдали в руки правосудия! Пусть лучше выбросят в море!
Мурашки пробежали по спине, настроение сразу омрачилось. Лучик света, еще недавно наполнявший меня радостью, внушал теперь жесточайшие опасения; грудь стеснялась тягостным предчувствием.
И все-таки я не мог оторваться от тонкого, как паутина, косого лучика.
Глава LXIV
Удивление команды
Хотелось как-нибудь поправить беду. Неужели я ничего не придумаю? Голова трещала.
За душой у меня ни пенса; все мое богатство заключается в старых часах.
Предложить, что ли, часы? Какая наивность: часы не окупят даже десятка галет, съеденных мною до крысиного нашествия.
Кроме часов, был еще предмет, который мне удалось сохранить, – я покажу вам его, если вы хотите, – но эта вещь, стоившая всего-навсего шесть пенсов, была мне бесконечно дорога. Вы уже догадались, что я имею в виду мой старый нож.
Дядюшка, я уверен, не пожелает путаться в эту грязную историю; вообще, ему на меня наплевать. На ферму к себе он взял меня не из сострадания, а как лишнего работника. Пожалуй, ему был приятен одобрительный ропот стариков поселка, хваливших его за внимание к бедному сироте; он выслушивал эти похвалы не морщась, но на деле относился ко мне весьма расчетливо и сухо. Сейчас, наверное, дядюшка направо и налево рассказывает, каким я был разбойником, какие преступные он подозревал во мне наклонности, как, несмотря на опеку его и внимание, я понемногу отбивался от рук и наконец неблагодарно удрал, чтобы заявить о себе десять лет спустя каким-нибудь убийством или дерзкой кражей. Никто не верит старому ворчуну; старики покачивают головой, товарищи улыбаются: они-то догадываются, куда меня занесло!
Во всяком случае, дядюшка сложит с себя всякую ответственность за мое преступное поведение; на него мне рассчитывать нечего.
Одна только мысль внушала мне слабую надежду: я снова предложу свои услуги капитану. После того, что случилось, он от меня так легко не отвертится. Будь я трижды карапуз и молокосос, я заключу с капитаном «Инки» контракт на пять, нет, на десять лет, закабалюсь, буду работать юнгой, скрести палубу, мыть посуду, помогать корабельным кокам. А там понемногу заслужу расположение команды, поднимусь в ее глазах, изучу морское дело, – достигну цели, которую я первоначально себе поставил. Нет худа без добра. Под давлением обстоятельств капитан, вместо того чтобы согнать меня на чужой, перуанский берег, оставит на «Инке».
Если капитан примет мое предложение – а по моим расчетам, он не мог от него отказаться, – все уладится наилучшим образом.
Воспрянув духом, я решил переговорить с капитаном, как только его увижу.
Покуда я принимал это благое решение, над головой моей застучали шаги. Палуба скрипела под грузной матросской поступью.
Я насторожился.
Шаги приближались со стороны кормы и носа и замерли возле люка.
К скрипу шагов примешались голоса. Какая сладостная музыка! До меня долетели два-три восклицания, несколько отрывистых слов и, наконец, хоровое пение.
Голоса были грубые, неотесанные, но исполнение самой лучшей концертной капеллы я не сравню с этим нестройным хором горланящих моряков.
С такими славными парнями я не пропаду; как-нибудь уживемся. Я почувствовал прилив энергии. Дальнейшее заточение нестерпимо.
Как только песня оборвалась, я бросился к люку, и град ударов обрушился на доски его щита.
Я вновь насторожился: меня услышали.
Судя по интонациям, там, на палубе, происходило нечто в роде совещания; говор оживился, вмешались новые голоса, но щита все-таки не поднимали.
Тогда я вторично застучал и попытался крикнуть, но сам удивился слабости своего голоса: он прозвучал каким-то призрачным зовом, – никто меня, конечно, не услышит.
Однако я ошибался: град восклицаний был мне ответом, и по густоте голосов я заключил, что вся команда сбежалась к люку.
Постучав в третий раз, я слегка отстранился, с напряжением выжидая, что последует дальше.
Что-то зашуршало на палубе: снимали брезент со щита.
Свет тотчас брызнул во все его щели.
Через мгновение в глаза мои хлынула яркая голубая лазурь; я ослеп, закачался; голова закружилась; я рухнул на ящик и потерял сознание…
Пока поднимали крышку люка, я успел заметить лица матросов, склоненные над дырой; помню, что они отпрянули с выражением ужаса.
То же дикое удивление звучало в возгласах команды; они ослабевали по мере того, как меркли в моих глазах предметы, и заглохли в ту минуту, когда погасло мое сознание.
В глубоком обмороке, отрешенный от всего, что происходило на палубе, я не видел, как матросы сгрудились над люком, созерцая странного пассажира «Инки»; я не видел, как кто-то из команды прыгнул на ящики, как за ним последовали остальные; я не слышал их крепкой ругани, бурно высказываемых догадок и не почувствовал, к сожалению, как бережно меня подняли на руки, как эти загорелые няньки прикладывали ухо к моей груди и щупали меня, не зная, жив я или мертв; я не запомнил, как рослый моряк нес меня, как ребенка, по лесенке, которую ему спустили в трюм, и тихонько положил на палубу.
Я ничего не видел и не чувствовал, пока холодная вода, которой мне плеснули в лицо, не вернула меня к жизни.
Глава LXV
Развязка
Очнулся я на палубе. Кругом теснилась команда. Куда ни кину взгляд – всюду люди во плоти и крови, живые, настоящие люди.
Суровые обветренные лица, но каждая морщинка лучится добротой. Ни тени упрека – наоборот, сочувствие и ласка.
Матросы меня окружили; один, склонившись, вливал мне в рот воду, другой растирал виски мокрым полотенцем. Я тотчас его узнал: это был Уатерс – тот, кто подарил мне нож; он тогда