Читать «Горничная. Плата за ошибку» онлайн

ультиматум. Это было прощание. И в их глазах что-то надломилось. Исчезла власть, исчезла игра. Осталась только голая, жгучая, всепоглощающая жажда. Запомнить. Вобрать в себя. Оставить след.

Они не стали говорить. Артур первым шагнул ко мне. Его поцелуй не был яростным. Он был медленным, глубоким, почти скорбным. Он срывал с меня одежду не порывисто, а с торжественной, нежной медлительностью, как будто разворачивая драгоценный свиток. Крюгер подошёл сзади, его губы коснулись моих плеч, он расстегнул мой бюстгальтер, и его руки скользнули по моей груди, встречаясь с руками Артура.

Они вели меня к огромному ковру перед камином. Это не было похоже ни на один наш предыдущий секс. Не было спешки, нетерпения, борьбы за доминирование. Было… исследование. Обряд.

Они встали передо мной. Я брала их в рот по очереди, но на этот раз не для того, чтобы служить, а для того, чтобы прочувствовать, запомнить на вкус, на ощупь каждый изгиб, каждую пульсацию. Артур положил руку мне на голову не для контроля, а как бы благословляя. Крюгер смотрел вниз, и в его глазах не было насмешки, только сосредоточенная, почти болезненная нежность.

Артур вошёл в меня первым. Это было не стремительное проникновение, а медленное, бесконечно долгое погружение, пока он не заполнил меня целиком. Он смотрел мне в глаза, и я видела в них всё: безумие, боль, невозможность отпустить. Его движения были глубокими, размеренными, каждым толчком будто вырезающим нашу память в плоти. А Крюгер… он опустился между моих ног и своим языком и губами доводил меня до края, синхронизируясь с ритмом Артура, создавая двойную, невыносимую спираль наслаждения.

А потом поза сменилась. Он держал меня, его тело прижималось к моей спине, его член глубоко внутри. Крюгер лежал передо мной лицом к лицу. Он целовал меня, его руки ласкали мои бёдра, грудь, в то время как Артур двигался сзади. Это была невероятная близость. Мы смотрели друг другу в глаза с Дэмиеном, дышали одним воздухом, а Артур в это время забирал меня изнутри. Я кончила, тихо плача, а они лишь крепче прижимали меня к себе.

Потом Крюгер поднял меня и посадил на холодную полировку дивана. Он был между моих ног, его движения были мощными, почти отчаянными. Артур стоял у изголовья, поддерживая мою спину, и его губы не отрывались от моих, поглощая каждый мой стон, каждый выдох. Мы были тремя точками в пространстве, соединёнными огненной цепью.

Как мы переместились в джакузи не помню. Тёплая вода, ночной город в огнях внизу. Мы были втроём, обнажённые, беззащитные. Они обнимали меня с двух сторон, их руки переплетались на моём теле. Не было проникновений. Были только поцелуи, прикосновения, тихие слова, которые я никогда не забуду: «Ты навсегда», «Наша», «Прости». Мы просидели так, может, час, может, вечность, пока вода не начала остывать.

Они уснули, наконец, измождённые, прижав меня между собой в огромной постели. Я не спала. Я смотрела на их лица в свете ночника — сильные, властные, а сейчас такие беззащитные во сне. Я впитала каждый звук их дыхания, каждый запах. Потом осторожно высвободилась из их объятий, оделась в темноте. Написала на листе бумаги со служебным логотипом отеля всего два слова: «Простите. Спасибо». Положила его на подушку между ними.

Утром я уже была в поезде с мамой и спящим братом. Мой телефон, тот самый, чёрный и гладкий, лежал отключённый на столике в купе. Я смотрела в окно на уплывающие поля и понимала, что оставила там, в том отеле-крепости, не работу. Я оставила часть своей души. И двух половинок своего искалеченного, но настоящего сердца.

* * *

А в это время в «Гранд-Этуаль» в то утро царила ледяная тишина.

Когда к десяти она не появилась, не ответила на звонки, по каналам поползла тревога. Горничные перешёптывались, что, наверное, «её наконец списали». Но в пентхаусе и в кабинете на 2801 этаже царила иная атмосфера.

Артур Вольф и Дэмиен Крюгер стояли в опустевших апартаментах. Они держали в руках тот самый клочок бумаги. Их лица были бледны, глаза пусты. Никто не решался к ним подойти. Никто не смел задать вопрос.

Они узнали об увольнении по упрощённой форме из кадров час спустя. Адрес для пересылки документов — почтовое отделение в её родном городе. Всё.

Они молча смотрели друг на друга. Не было злости, упрёков, споров о том, кто виноват. Было только осознание потери. Абсолютной. Окончательной. Они, обладавшие всем, потеряли единственное, что имело для них значение не как для бизнесменов, а как для мужчин. И они поняли, что никакие деньги, никакая власть не могут вернуть утренний свет в опустевшую постель и тишину, которую уже не нарушит её смех или её тихие шаги в лифте.

Их связь, их общая мания, осталась там, в прошлой ночи. А впереди была только бесконечная, бессмысленная пустота сверкающих этажей и идеальных сделок. Они выиграли все битвы, кроме самой важной. Они потеряли её. И с ней — последние остатки чего-то человеческого в себе.

Глава 15

Арина

Жизнь после «Эдема» оказалась другой планетой. Воздух здесь был не пропитан дорогими ароматами, а пах дешёвым кофе из автомата, пылью библиотек и слабым запахом антисептика в больничных коридорах. Я поступила на заочное отделение гостиничного дела. Ирония судьбы была горькой, но логичной — что ещё я могла делать? Это была единственная вселенная, которую я хоть как-то знала. Параллельно я устроилась администратором в небольшой, но чистый семейный отель на окраине города. Моя зарплата была каплей в море по сравнению с тем, что было раньше, но её, плюс пособия и остатки от «той» жизни, хватало, чтобы держаться на плаву.

Почти все деньги уходили на лечение брата. Мы с мамой жили в съёмной однушке, экономили на всём, кроме его лекарств и процедур. Страх, что после перевода в нашу, более скромную клинику ему станет хуже, висел над нами тяжёлым облаком. Но прогнозы, к нашему невероятному облегчению, оказались хорошими. Организм брата цеплялся за жизнь с упрямством, которое мы в нём и не подозревали. Сначала это были просто взгляды, в которых появился свет. Потом — тихие слова. А потом он уже болтал с нами, шутил, вспоминал смешные моменты из детства. Каждый его смех был для меня лекарством, сладким и горьким одновременно. Горьким — потому что напоминал, какую цену я заплатила. Но видя, как мама снова улыбается, как по вечерам они вместе смотрят сериалы, я понимала