Читать «Архитекторша» онлайн

Лавки в это время еще открыты, но торговцы высыпают на порог, чтобы проститься с уходящим Бриччо. В окрестностях Приюта неисцелимых отец весьма популярен: того, кто умеет рассмешить, ценят здесь куда выше священника или даже врача. И все благодарны Бриччо, поскольку смешить ему удается даже тогда, когда черная меланхолия тянет их утопиться в Тибре. Даже служители Приюта выходят пожать ему руку. Обшарпанная мебель, сваленная кучей на телеге, нависает над ними, словно вестник беды.

Отец хлопает каждого по плечу, демонстрируя веселость. «До сих пор слепая Фортуна мною пренебрегала, – смеется он, – но уж на сей раз я заставлю ее поскрипеть костями! Коли немедленно не поцелует меня в лоб, надаю ей оплеух прямо в новом доме, тем более что стоит он на правильной стороне Корсо, на виа Бергамаски…» Но я чувствую, как напряжен его голос, и понимаю, что это притворство, что он и сам сейчас с радостью растворился бы в воздухе, ведь ему уже сорок один, а никто так и не назвал его мастером, и все, что у него есть, помещается в одну запряженную осликом телегу, и уважение он зарабатывает, вызывая у простых людей улыбки, а не занимаясь ремеслом, которое так любит.

Желая скрыть, что стала свидетельницей его позора, я припускаю в сторону Корсо. Кукла выскальзывает из рук и падает в грязную лужу, кошка, мяуча, следует за мной до перекрестка, но дождь ей не по нраву: она дыбит шерсть и отстает. Когда я о ней вспоминаю, уже слишком поздно. Больше мы ее не увидим.

Родители настолько поднаторели в переездах, что могли в какие-то три часа погрузить весь свой скарб. Делалось это обычно ближе к вечеру, чтобы, воспользовавшись темнотой, выиграть пару дней, пока домовладелец не заявит о непогашенных долгах и мелком ущербе, якобы нанесенном его имуществу. Бриччо и Кьяра привыкли обходиться малым. Не считая злосчастного стула с сиденьем из воловьей кожи, наследства блаженной памяти отца моей матери – стул этот служил реквизитом в мастерской, – а также картин, рулонов холста и картона, мольбертов, ступок, красок, принадлежностей для работы, книг и музыкальных инструментов, у отца ничего не было.

Дома наши всегда бывали уже обставлены. Хозяева предоставляли съемщикам не только стены, но и мебель, повсюду одинаковую, со столами грушевого дерева и стульями с соломенными сиденьями, такими грубыми, что на них можно было разглядеть следы от плотницкого топора. Матери, конечно, хотелось большей красоты: например, полный гарнитур красных кожаных кресел, полог алого дамаста на балдахине или резную кровать с витыми столбиками, как у ее кузины, певицы, что, выйдя замуж за клавесиниста и пользуясь покровительством кардинала Монтальто, была теперь богаче иной графини. Отец, ехидно посмеиваясь, отвечал с укоризной, что она, к несчастью, не поет, как ее соловушка-кузина, а трещит, как сорока, а сам он, будучи гениальнейшим музыкантом из всех, кого когда-либо рождал Рим, не станет ничьим лакеем и никогда не продаст свободу за презренные деньги, поэтому хватит с нее и нашей мебели. Стулья нужны только для того, чтобы усаживать на них наши довольные булки, а кровати – чтобы видеть сладкие сны. Так стоит ли тратить деньги на то, что все равно развалится? С другой стороны, культура, которую человек закладывает в свою головушку посредством чтения, остается с ним навсегда. И никакому ростовщику, никакому домовладельцу ее не отнять.

Своими у нас долгие годы были только матрасы – зато в изобилии, до трех штук на кровать, столь пышные и мягкие, что казалось, будто спишь на ватном облаке. Дед собственноручно набивал их в мастерской на виа дель Анима близ церкви Святого Пантелеймона. И мы меняли их каждые полгода, поэтому ни разу не видели ни блох, ни клопов, ни вшей.

Даже кастрюли, вертелы, решетки, столовые приборы, тарелки и стаканы родители купили только после того, как мы перебрались за Тибр и в доме наконец-то появилась кухня. А позолоченный генуфлекторий, деревянная скамеечка для молитв, вещь пугающей красоты и несоразмерной роскоши, достался им после смерти тети Марты, которая, в свою очередь, получила скамеечку после смерти свекрови, поскольку блаженной памяти кардинал Крешенци распорядился оставить своей верной служанке все, что было в ее каморке. Мы, Бриччи, опускались на эту скамеечку, лишь благоговейно отряхнув колени, но я всякий раз вспоминала, что несчастная, рано овдовевшая старушка заслужила подобную честь, опорожняя ночной горшок кардинала. Должно быть, столь непристойная мысль немало ослабила силу моих молитв, которые Мадонна-заступница, младенец Иисус и сам Господь Всемогущий явно пропускали мимо ушей.

В одежде у нас тоже не было недостатка. Кум Энеа, мой крестный-портной, кроил и шил для отца рабочие рубахи из грубого полотна, бархатные куртки, чтобы навещать прелатов при папском дворе или ученых и писателей в академиях, членом которых тот состоял, и даже одеяние священника для концертов в церкви Святого Карло на Корсо (с должности регента отца уволили, но одеяние он всегда держал наготове в сундуке – на всякий случай), не говоря уж о целом ворохе экзотических костюмов турка, француза, колбасника, крестьянина или дзанни, в которые труппа облачалась для карнавальных представлений. Отец расплачивался с кумом Энеа картинами: портной принимал их с той же легкостью, что и деньги, поскольку торговать искусством ему, как и многим его коллегам, было по душе. Поначалу он даже кое-что выручил, хотя больше восьми скудо за те картины никто и никогда не давал, но с течением лет и изменением вкусов ему и вовсе пришлось довольствоваться шестью или даже четырьмя скудо; пока, наконец – когда руки его стали дрожать так, что он уже не мог вдеть нитку в игольное ушко и вынужден был бросить ремесло, – старик не попытался продать их перекупщику, и тот заплатил ему такие гроши, что их не хватило даже на оплату счетов за лекарства у аптекаря, и кум Энеа окончил свои дни в приюте для бездомных. Впрочем, случилось это значительно позже.

Кум Энеа также шил для моей матери и бабушки Изабеллы (а потом – для сестры Альбины и меня самой), но с куда меньшей радостью: ворчал, что женское тело от природы ущербно, полно изгибов, выступов и вогнутостей, которые портят идеальный крой ткани. Как и все женщины, мать ко дню свадьбы получила приданое. И после не раз вынуждена была довольствоваться ножницами кума Энеа, ведь стоило ей попросить денег на вышитую шелковую шаль, отрез тафты или оплату услуг дамского портного, приходилось выслушивать отцовские насмешки.

Все в нашем доме казалось – и было – старым. Одежда год за годом изнашивалась, бархат и шелк теряли свой яркий