Читать «Уйти. Остаться. Жить. Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались». Том III» онлайн

Никто уж не скажет, хорош или плох

Вселенную нашу соделавший Бог!

Наверное, коль умирает Орфей,

И Бог умирает, а Богу – видней.

Александр Марков. Эстет с крестьянскими руками

© Александр Марков, 2023

Многим поэтам нравится быть наедине с собой, и даже если одиночество совсем не любезно им лично, они старательно воспроизводят привычки поэтов прошлого к уединению. Александр Егоров был не таким – для него пребывать среди других, рядом с кем-то, быть задиристым или скромным в присутствии кого-то – выглядело более существенным для творчества состоянием, чем размышлять, подыскивать рифму и прислушиваться к размеру и только потом нехотя выносить на суд публики плод мучительной фантазии. При этом изначально в облике поэта ничего не обещало такого движения – начинал он, по воспоминаниям знакомых, таких, как составитель его посмертной книги «Ностальгия» (1998) Андрей Урицкий, со вполне канонической тихой и сдержанной лирики эпохи застойного безвременья, и только в 1980-е годы миновал такую «элегическую расплывчатую лирику»[91]. В целом путь Александра Егорова как поэта может быть описан как радикальная трансформация, изменившая не только его стиль или способ высказывания, но и исходную позицию поэта, сами основания, определяющие поэтический голос или поэтическое вдохновение. Об этой перемене, произошедшей в самом начале 1980-х годов, мы и будем говорить: потому что ключ к поэтике Егорова – не события его индивидуальной жизни и даже не литературные ориентиры, но те большие сдвиги большой истории, которые преломлялись в самоощущении поэтических сообществ и в том, как ведёт себя сформировавшаяся личность поэта внутри поэтического сообщества.

Александр Егоров родился 28 мая 1956 года в Лобне, в некоторых источниках стоит ошибочная дата 1957, вероятно, из-за того, что большая часть его собеседников и друзей были на несколько лет моложе него и поневоле занизили его возраст. Петрович, как одновременно панибратски и почтительно звали его коллеги по самиздатскому поэтическому цеху, действительно выглядел несколько необычно в компании сочинителей. Не только в силу возраста и того, что занялся поэзией сравнительно поздно, – но и потому, что биографические обстоятельства своей жизни он превратил не в биографический миф, как обычно ожидают (если провинциал, то простоват, если из столицы, то отрешён и надменен…), но в сам способ конструирования или, как сказала бы современная социальная теория, «пересборки» собственного места в поэзии. Андрей Урицкий точно заметил, что Егоров поддерживал образ «провинциального поэта» – «наивного, искреннего, иногда косноязычного», притом что постоянно преодолевал тихий провинциализм и вовлекался в систему новейших поисков и в области поэтики, и в области социальной самоорганизации поэтических сообществ. В таком случае поддержание образа – это создание некоторой точки отсчёта, что вот здесь и сейчас я оказался таким-то, тогда как в реальном функционировании поэтического слова я предстану другим. Поэт как бы говорит: само устройство моей речи будет работать не на поддержание поэтического мифа, а на его предельную локализацию, на превращение просто в лейбл, в этикетку на находящихся в обороте стихах, несущих совсем иную весть.

Такая сложная позиция Егорова внутри поэтических кружков и сообществ всегда сбивала с толку даже самых близких ему людей. Она состояла в том, чтобы одновременно показывать себя как есть, не мистифицируя, и представлять как человека не просто полезного, но необходимого для новых индустрий позднего самиздата, таких как переводческая, редакторская, клубная, – никогда не предаваясь блаженству бездействия внутри готового образа «поэта». Так, Михаил Ромм, бессменный организатор «Гуманитарного фонда» и, возможно, важнейший человек в творческой биографии Егорова, описывает его в предисловии к книге «Ностальгия» с помощью кричащих парадоксов, как «эстета с натруженными крестьянскими руками, бродягу, одетого в элегантный костюм, сдержанного и корректного, как австрийский чиновник»[92]. При этом он подчёркивает, что таким герой не был, но таким представляется в любых воспоминаниях о нём. Эта характеристика, неизбежно описательная для любого краткого предисловия, не допускающего просто по объёму развёрнутой аналитики, улавливает самое главное – и поэтика Егорова, и его поведение всякий раз выглядели не как сотворение мифа о поэте или привычного образа, достойного этого мифа, но как попадание в те или иные эксцентричные образы поэтов. Так что один и тот же человек оказывался похож то на Бодлера, то на Элиота, перебирая эти как бы случайные крестьянин-бродяга-денди-чиновник в постоянно крутящемся барабане. Не потому, что ему или его друзьям так больше нравится, а потому, что это стало сейчас совершенно необходимо для того, чтобы жизнь была жизнью поэта, а произведения остались в литературе.

Но если обращаться только к внешней канве биографии, ничто не предвещало возникновения самостоятельного и оригинального поэта. Лобня была известна только близостью к аэропорту, опытными полями сельскохозяйственного института и производством металла и керамики – всего понемногу, без какой-либо градообразующей идеи. Педагогическое образование помогло Егорову прежде всего узнать вехи мировой литературы и освоить языки, и прежде чем мы перейдём к его оригинальным стихам, поговорим немного о его переводах. Переводил он много, до самого конца жизни: не только стихи, но и прозу – без особого расчёта увидеть всё это в большой печати, но с твёрдым убеждением, что именно так надо переводить тех авторов, которых в советской культуре явно не хватало. Для предперестроечного и перестроечного времени это было важнее – заполнить лакуны, которые зияли слишком сильно, а не обеспечить переводам устойчивую аудиторию. Важнее, что твои друзья мыслят на одной волне с тобой, когда читают в твоём переводе авторов отдалённых эпох, понимая понемногу, как процессы в литературе вековой или двухвековой давности могут помочь построить поэтическое самосознание и осмыслить позицию поэта среди других в наши дни, не сводя всё дело к школьным представлениям о поэте-одиночке или национальном поэте. Переводить он предпочитал авторов одиноких не по убеждениям, а по характеру, эксцентриков-социопатов, а не тех, кто вписывались в готовый образ гения, создателя школы или направления. С английского он перелагал, после взыскательного отбора, таких авторов, как Лэнгстон Хьюз, Аллен Гинзберг, Луи Симпсон, Эмили Дикинсон, Джеймс Джойс, а с немецкого – усладительного романтика Йозефа фон Эйхендорфа и страшного Франца Кафку. Никого из переводимых и не назовёшь национальным классиком – можно ли, например, назвать таким Джойса, уехавшего из Ирландии и почти порвавшего со всеми?

Как переводчик Егоров был по-настоящему тонок. И как в поэтической жизни не щадил биографический миф и требовал особой отстранённости от обстоятельств жизни и рутинных эмоций в пользу правильного понимания текущей литературной ситуации – так и в переводах он не поддерживал расхожие мифы о романтизме или символизме,