Читать «Уйти. Остаться. Жить. Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались». Том III» онлайн

направлениями, школами или проявлениями.

Что новые роли осваивали все поэты «Корабля», можно проследить по их судьбам. Так, Михаил Ромм не оставлял организации масштабных проектов и после того, как издание газеты «Гуманитарный фонд» было прекращено. Ефим Лямпорт стал ведущим критиком «Независимой газеты» 1990-х годов, соединяя задиристую, этически провокационную, не признающую авторитетов и культурных канонов критику с иногда довольно изощрённым анализом культурных программ, которые стояли за теми или иными произведениями. Александр Карамазов оставался верен своей подмосковной Малаховке до кончины в 2001 году, организовывал там не только литературную, но и художественную жизнь и сам занимался живописью. Юлия Немировская, Сергей Сапожников, Олег Тимофеев тоже находили себя в смежных занятиях.

Так плыл «Корабль» во главе с «Наумычем», Михаилом Роммом, – и программа была проста: отказ от прежних общественных амбиций самиздата, от любой громкости, от метафизических амбиций тоже, возвращение поэзии в частную сферу жизни, в мир знакомых вещей, лично прожитых, где каждый даёт сам за себя отчёт. Вектор такой программы стал ярким на фоне перестройки, заявившей о «человеческом факторе», на миг полностью совпав с духом эпохи. Но перестроечной публичности, скорейшей публикации всего, «Наумыч» противопоставлял своеобразный коллективный перформанс, при котором работа редакторов, корректоров, дизайнеров, критиков выглядит как спектакль. И подобное распределение позволяет наладить производство всех необходимых элементов литературной жизни – стихов, подборок, альманахов, картин и выставок – как атмосферы этого спектакля. Такая установка на отказ от готовых амбиций культуртрегера или концептуалиста в пользу внимания к нюансам происхождения культурных феноменов, самого культурного опыта, существенно влияла на поэтику Егорова.

К Ромму уже в эпоху Гуманитарного фонда Егоров обращался с шуточными гиперболическими восхвалениями:

Как кедр ливанский ты высок,

Ты как в Египте кипарис.

Брады твоей лишь волосок

Достоин многих пышных риз!

Казалось бы, простое домашнее пародирование ближневосточной поэзии: но здесь вспоминаются и ризы иудейского первосвященника, и старик Хоттабыч, колдующий на волоске, и фаллический смысл всех древесных символов. Егоров никогда не последователен стилистически, что было бы опознано в его кругу как романтическая притязательность; наоборот, в его поэзии всегда есть какая-то как бы случайная навязчивость, как здесь с этим бесконечным повторением «ты». Или в другом стихотворении, подшучивание над танго:

То верещат гавайские гитары,

То стонут ошалевшие фламинго,

То вдалеке рычит собака динго,

То, обезьян отчаянно пугая,

Хрипят в тоске любовной попугаи.

Почти Вертинский, подражающий Гумилёву, но неотступное «то» разрушает всякое подражание: анафора здесь вдруг привлекает к образам красивой жизни образы экзотических краёв вообще, превращая галантное приглашение танцевать в листание томов Брема. И конечно, потенциальный свальный грех болтливых птиц – типичный для Егорова образ, когда то, что должно быть интимным, тайным, некоторой незаметной частью природной жизни, оказывается единственным, чем можно довершить стихотворное рассуждение и увенчать тщательно выстраиваемый образ.

Или ещё один пример: кажется, что это уже совсем Северянин-Вертинский, уценённый денди, вдруг вспоминающий в конце и пушкинский ночной зефир, и гомеровский эпитет «волоокая», лишь бы остаться в литературе:

Элегантно мизинец топыря,

Я шампанское медленно пил,

И под вздохи ночного зефира

Волооких красавиц любил.

Но именно такова была программа «Корабля»: остаться в литературе, но не злоупотребить литературностью. Участники «Корабля» не любили многих современников, опиравшихся на культурные аллюзии: Бродский и Пригов были им близки только по касательной, как слишком инертно относящиеся к культурному ресурсу, хотя Пригову, конечно, они чувствовали себя очень обязанными. Философия поэзии Егорова, как и Ромма и всего этого круга, – «бедная философия», вспоминая итальянские 70-е и arte povera. Культурное появляется там только как признак того, что «я тоже поэт, как Гомер и как Пушкин, и значит, могу считать писание стихов значимым делом, могу сыграть свою мелодию, как джазист». Если бы такую амбицию выказал отдельный автор, она выглядела бы как замах на вечность, но в кругу, к которому принадлежал Егоров, это был способ разговаривать о том, как мелос, чувство языка, чувство ритма вдруг делают поэзию из замечаний частного лица о себе как о частном лице. Поэтому всякая ирония здесь, можно сказать, проваливается в мелос, который был бы пошлым в жестоком романсе (эти громкие «о» вздохов по волооким) или был бы обличением пафоса жестокого романса. Или даже обличения литературы как института (как в знаменитом «О это О» Всеволода Некрасова), который здесь оказывается просто психологическим символом, связывающим мироощущение частных лиц, реальных и воображаемых. Действительно, сближать этого поэта следует с французским ситуационизмом, движением «Флюксус» или уже упомянутым arte povera, со скидкой на местный литературоцентризм. О литературоцентризме Егоров тоже размышлял, когда сталкивал специфический язык советского права («циничное поведенье») с языком условного литературного гуманизма («попранье прав»), но не как концептуалисты, вскрывающие недостаточность этих языков для описания реальности, и не как метафизики (например, Елена Шварц), для которых эти языки имеют религиозно-эсхатологический смысл. Но только Егоров мог показывать, что этих языков слишком много, что они слишком громоздки в сравнении с бедами частного человека и могут только оседать под своей тяжестью:

Опять уличён в поведенье циничном,

Вздыхая, плачу ему штраф:

К чему рассуждать о попранье привычном

Моих человеческих прав?

Смерть и жизнь поэта для нас сливаются в один образ – какого-то глубокого унижения самим ходом времён, не дававшим по-настоящему развернуть перформативный талант. Патетический образ поэта над толпой после опыта концептуализма был уже нелеп. Нельзя ли Егорова назвать одним из первых русских постконцептуалистов? – тем, кто трезво смотрит на возможности концептуализма и при этом ощущает всем телом, сколь невыносимым бывает данный момент времени. И пытается этот момент вынести.

Александр Пурыгин (1965–1994)

Родился в городе Куйбышеве (ныне Самара). Окончил школу с углубленным изучением английского языка. Недолгое время был студентом Московского педагогического института, но вскоре вернулся в родной город. Будучи меломаном, торговал аудиокассетами и пластинками. Дебютировал как поэт-концептуалист, в компании с другом записав несколько квази-рок-опер, арии в которых исполнялись от лица партийногосударственных деятелей (записи, к сожалению, утрачены). Стихи Александра были мало кому известны, попыток публикации он не предпринимал. Погиб, сорвавшись с балкона высотного дома. Некоторая часть архива сохранилась у его вдовы Ольги Макеевой (в те годы – Широковой) и друзей.

© Наследники Александра Пурыгина, 2023

Странен бег век

Вставень

На земле живёт чудак

На литых озёрах гор

Кормит окуней и пчёл

Ходит он по сону злата

И рукам даёт работать

Корень-велень добывает

Топит в плеске луж дремучих

А из них фонтаны Леса,

         Леса