Читать «Разбуди меня в Сеуле» онлайн

с господином Каном.

Журналисты, сидевшие на стульях перед столом, выглядели голодными гончими псами на низком старте, готовыми сорваться с места при виде добычи. У Дженни к горлу подкатила тошнота. Борясь со страхом, она постаралась расфокусировать взгляд, чтобы смотреть не на журналистов, а в глубь толпы, в размытое пятно лиц.

Первым выступил агент Кан. Он обрисовал ситуацию (хотя вряд ли кто-то из репортеров не удосужился изучить ее вдоль и поперек), затем озвучил их общее видение проблемы. Дженни оно показалось деликатным, но слишком уж формальным: «Вы все понимаете, что солистка “Ангелов” не имеет отношения к тиражированию данного видео, будучи наименее в этом заинтересованной, и все же ей очень стыдно перед своими поклонниками…»

Дженни пыталась сохранять нейтральное выражение лица. Ей и правда было стыдно – при том что она – пострадавшая сторона! Разве это справедливо?..

Господин Кан повернулся к ней и чуть заметно кивнул. Это означало: «Теперь твоя очередь, ты должна извиниться». Так было принято в индустрии, и Дженни прекрасно об этом знала: если что-то пошло не так, айдол обязан был принести поклонникам извинения, неважно, имел он к случившемуся отношение или нет. Считалось, что дыма без огня не бывает.

С задних рядов поднялась рука. Модератор передала микрофон корреспонденту ежедневной газеты.

– У меня вопрос. Дженни, сейчас ты начнешь оправдываться, что не знала об этой съемке, но зачем встречаться с человеком, который может так с тобой поступить?

В тот же момент Дженни почувствовала, что не собирается оправдываться. Все в ней сжалось в комок. Ее тело превратилось в множество раскаленных пучков энергии, готовых взорваться в любую секунду.

«Я не буду перед ними извиняться. Я ничего им не должна».

Накануне они договорились с агентом, что Дженни не будет сыпать обвинениями в адрес Тэхёна, а если возникнет вопрос – ответит как можно нейтральнее, чтобы не выглядеть истеричкой. Она должна была создать впечатление спокойной, разумной девушки, тогда обвинения автоматически польются в сторону ее бойфренда. Но Дженни не будет их инициировать – она должна оставаться «хорошей».

Дженни скрепя сердце согласилась на такой вариант: она и правда хорошая и разумная. Но при этом она еще и нормальная, а нормальные люди не скрывают того, что с ними поступили плохо, и не стыдятся этого.

Дженни молчала, продолжая смотреть в зал невидящим взглядом, а обстановка понемногу накалялась. Господин Кан, заметив, что его подопечная не собирается отвечать, принялся сам невнятно бурчать что-то в ответ журналисту. Дженни даже не слышала его.

– Она прекрасно знала, что ее снимают, – вдруг отчетливо произнес кто-то из центра зала в микрофон. – На том видео она даже смотрит в камеру, разве вы не заметили?

Голос журналиста гремел у Дженни в ушах, как огромные барабаны, заглушая все остальные звуки.

«Ничего не простят, как ты и думала», – засмеялся кто-то внутри нее. – Они сейчас обсуждают то, насколько ужасно ее участие в этом ролике, хотя должны обвинить во всем Тэхёна и тащить его в суд! Но никто из них даже не думает в эту сторону!»

– Нет, – поспешно отозвался агент, – если вы внимательно смотрели видео…

Дженни вдруг стало ужасно противно. Они препарировали ее как навозного жука, будто сами ходили в белых одеждах…

– Подождите, – вдруг неожиданно даже для себя подала она голос, – встаньте!

Дженни вышла из-за стола, несмотря на протестующие взгляды Кана, и подошла к самому краю сцены. Она указала на толстого журналиста в очках в массивной оправе с микрофоном в руках, сидевшего с краю.

– Да, вы! Это же вы задали вопрос? Я прошу вас встать.

По залу прокатился возглас изумления, и сразу стало тихо. Журналист с микрофоном и бейджем, на котором было написано «Чок Гуен», кряхтя, неохотно поднялся с места.

– Так что вы хотели спросить?

Голос Дженни звучал пронзительно, и она наконец почувствовала себя в знакомой боевой позиции – одна против всех.

Чок Гуен замешкался, снял очки, потер переносицу и уже не так уверенно продолжил:

– Да я просто хотел спросить, госпожа Дженни… хотел заметить… в том видео…

Дженни стояла на сцене неподвижно, как скала, не сводя с него глаз. В ее голове гремел гром и сверкали молнии, в груди бушевал ураган, но она продолжала улыбаться всем милой вежливой улыбкой.

– Я внимательно слушаю, господин Чок.

От своего имени, произнесенного на всю аудиторию, журналист заметно дернулся, и силы, казалось, совсем покинули его.

– Просто это видео… Оно ужасное… это так унизительно…

Кровь ударила Дженни в голову. Она собрала последние силы и посмотрела на Чока в упор.

– Абсолютно верно, господин Чок. Так чувствуете даже вы, а представляете, что это значит для меня?

В зале стало так тихо, будто все одновременно перестали дышать.

– Думаю, что, к сожалению, нет, – почти одними губами проговорила Дженни. Ее голос был слышен на каждом квадратном сантиметре огромного зала.

– Сейчас мне нужно от вас только одно, господин Чок. Я хотела бы, чтобы вы были добрее ко мне. Просто добрее ко мне отнеслись.

После окончания конференции Дженни сразу бросилась к выходу. Она задыхалась, ей не хватало кислорода. Несколько журналистов, заметив ее стремительное движение, попытались добраться до звезды со своими микрофонами. Но два охранника агентства на этот раз сработали быстро, преградив им путь. Дженни беспрепятственно покинула конференц-зал и быстро зашагала к парковке. Она уселась на водительское сиденье и сразу выдохнула. От напряжения у нее разболелась голова. Ничего, ей уже лучше… Все кончилось.

Минсу подняла опухшие от слез веки и оглядела внутренний двор. Его дальний край уже терялся в вечернем сумраке, и бесприютные тени бросало от стены к стене под неверным светом факела.

Чуть помедлив, Минсу поднялась на ноги и расправила пышную накрахмаленную юбку. В темноте юбка казалась не фиолетовой, а совсем черной, и пыли на ней почти не было видно. Целых полчаса Минсу рыдала, стоя на коленях во внутреннем дворе – там, где ее никто не увидит. Сейчас она войдет в дом, в комнату, где лежит Каюн, но мать даже не заметит, что ханбок Минсу испачкан. Она сейчас ничего не замечает, кроме своей несчастной младшей дочери.

Минсу снова уставилась в темноту и сжала кулаки. Потом решительно повернулась на своих намаксинах, отчего деревянный пол крыльца жалобно скрипнул.

«Чего не желаешь себе, того не делай другим». Так постоянно повторял отец. Если бы сама Минсу была больна, она бы ни за что не хотела, чтобы другие жалели ее и так убивались, даже ее семья.

Минсу вошла в дом. Несмотря на выходной день на