сделал заверенную копию и позволил сверить проколы на месте. Тави разложила длинную полосу на столе мастерской. — Это вспышки, — объяснила она, указывая на отверстия. — Каждый поворот колеса ставит время. Писарь потом записывает код в журнал. — Можно изменить проколы? — спросила я. — Выбить новый можно. Убрать старый — только срезать часть ленты. Она приложила линейку. Край был ровным, проколы целыми. Керн положил рядом копию официального журнала. В нем команда Маркелу значилась в девять часов двенадцать минут. На ленте последовательность вспышек начиналась в девять пять. — Семь минут, — сказал Дарен. — Писарь мог ошибиться при переносе, — заметил Керн. Тави покачала головой. — Тогда время следующего кода тоже сместилось бы. А оно совпадает. Ошибка только в одной строке. — Покажи сам код, — попросила я. Тави прочла последовательность: запад, два коротких, север, длинный. — В старом своде это означает «маршрут непроходим, перейти к запасному складу», — сказала она. — Но если первая вспышка была белой, а не синей, смысл другой: «ожидать проверки на месте». — Цвет на ленте не указан? — Указан номером стекла. Вот западное стекло номер четыре. Керн открыл реестр оборудования. В ту ночь на башне должно было стоять синее стекло номер два. Четвертое было белым и хранилось под ключом у начальника смены. — Значит, код подменили? — спросил Дарен. — Значит, использовали не то стекло, — строго ответила Тави. — Чтобы доказать умысел, надо знать, кто имел ключ. Мы проверили список дежурных. Начальником смены значился Эрн Вест, сигнальщик с двадцатилетним стажем. Через месяц после гибели отряда он уволился и уехал. Адрес отсутствовал. — Западный ключ выдавался еще двум людям, — сказал Керн. — Начальнику военной канцелярии и представителю дорожной службы на случай закрытия тракта. — Имя представителя? — спросила я. Он перевернул страницу. — Ортес Вальк. Никто не произнес вывод вслух. Доступ не доказывал использование. Но впервые цепочка была не семейным подозрением, а набором проверяемых фактов. Керн заверил копии и отвез оригинал ленты независимому нотариусу. Он нарушал старый порядок военного архива, передавая документ вне ведомственного хранения, и записал собственное решение в протокол. — Если меня снимут, — сказал он, — хотя бы будет ясно за что. — Я подпишу, что запрос исходил от меня, — предложил Дарен. — Нет. Тогда скажут, что я только исполнял приказ. Это мое решение. Дарен принял и это. К вечеру Керн вернулся с результатом допроса ложного курьера. Парень действительно работал в городской службе, но сумку получил не в конторе, а у мужчины в сером плаще возле рынка. За срочную доставку ему заплатили две кроны и велели назвать имя наместника у ворот. — Описание совпадает с кем-нибудь из Северной дороги? — спросила я. — С половиной их приказчиков и еще сотней горожан. Лица он не видел. Ключ из подкладки оказался не от переправы. Он открывал старый замок сигнальной башни, который заменили полгода назад. — Значит, ключ должен был связать дом с башней, если его найдут внутри, — сказал Керн. — Или кто-то хотел проверить, знаем ли мы старый замок. — Парень останется свидетелем, не обвиняемым. Подделка знака канцелярии — отдельное дело. Мы просмотрели протокол охраны после первого реального испытания. Постовой остановил курьера правильно, но правила не объясняли, где хранить подозрительную сумку до регистратора. Ее положили на землю у жилой двери — слишком близко к дому. Я добавила металлический ящик у ворот и запрет касаться найденных предметов без двух свидетелей. Керн внес порядок проверки государственных посыльных: реестр, имя выдающего и номер маршрута. — Из-за одного ложного курьера настоящий будет ждать десять минут, — заметил Дарен. — Настоящий переживет. Важный приказ тоже, если он не связан с пожаром или нападением. — А если связан? — Красный знак срочности и подтверждение с ближайшего поста. Он предложил использовать военный код, но я настояла на открытой таблице, доступной регистратору. В итоге мы выбрали два кода: военный подтверждал угрозу, гражданский — личность посыльного. Ни один не работал без другого. Дарен подписал поправки рядом со мной. Перед подписью спросил: — Они вступают в силу сразу или после совета? — Для нашего объекта сразу. Для гарнизона после приказа Керна. — Тогда я не могу подписывать за гарнизон. Раньше он бы поставил одну печать на все. Теперь оставил вторую строку пустой до возвращения капитана. К вечеру прибыл судебный посыльный. Настоящий: с реестром, двумя печатями и раздражением человека, которого трижды проверили у ворот. Он передал мне уведомление о бракоразводном заседании. Дата — тринадцатое октября. Ниже стояла строка: прошение можно отозвать по взаимному заявлению сторон не позднее полудня предыдущего дня. До развода оставалось шестнадцать дней. Дарен прочитал дату с моего разрешения. — Если ты захочешь, я отзову свою часть, — сказал он. — Я не хочу решать это сегодня. — Хорошо. — И не хочу, чтобы расследование стало условием. — Не станет. Я сложила уведомление и убрала в рабочий ящик. Старый брак еще существовал на бумаге, но впервые Дарен не использовал его как право войти в мой дом, принять решение или потребовать ответ немедленно. Это не означало, что брак следовало сохранить. Скорее наоборот: только его завершение могло показать, останется ли новое поведение после того, как исчезнет обязанность.
ГЛАВА 10. День развода
В день развода я надела серое платье, которое купила сама. Не синее, выбранное портнихой дома Ренвалей для официальных приемов, и не рабочую одежду, в которой меня привыкли видеть на переправе. Простое платье с глубокими карманами и крепкими пуговицами. В левом кармане лежал ключ от Серого Брода, в правом — копия соглашения о разделе имущества. Тора осмотрела меня с порога. — Можно было взять мой темный жакет. — Он мне широк. — Зато выглядит так, будто ты пришла взыскать долг. — Я пришла забрать фамилию. Она перестала шутить. — Я поеду с тобой. — Не надо. — Это не просьба о разрешении. Я посмотрела на нее и рассмеялась впервые за несколько дней. — Тогда жди внизу. В зал заседаний не входи. — Договорились. Городской суд занимал бывший купеческий дом. В коридоре пахло мокрой шерстью, чернилами и угольной пылью. Люди разводились, делили наследство, спорили о долгах. Наш брак не был особенным для закона, несмотря на титул Дарена и количество слухов вокруг. Он пришел без формы, в темном костюме. Рядом шел его поверенный. Мой адвокат, Дорен Арт, уже ждал у двери и в третий раз проверял бумаги. — Переправа записана на вас до брака, — напомнил он. — Залог реструктурирован после подачи прошения и остается обязательством товарищества. Дом наместника не входит в раздел, ваши личные вещи вывезены. Компенсация по брачному договору — восемьсот двадцать крон, получена. Возражений нет? — Нет. — Фамилия? — Мейвен. — Даже в профессиональном