Читать «Виланд» онлайн

Плейел и мой брат питали одинаковую страсть к латинским авторам, и Плейел не отставал от своего друга в изучении истории религии и метафизики. Однако, во многом их убеждения были противоположными. Там, где один находил подтверждение правоты своей веры, другой усматривал лишь повод для сомнений. Мой брат полагал, что следует опираться на свои нравственные потребности и идеи кальвинизма. Плейел был поборником свободы разума и считал, что следует руководствоваться только этим принципом. Между ними часто возникали споры, но поскольку они велись столь же искренно и доброжелательно, сколь искусно, мы всегда слушали их с жадностью и пользой для себя.

Плейел, как и мы, был любителем поэзии и музыки. Теперь наши концерты включали в себя игру на двух скрипках и клавесине и пение на три голоса. Мы часто думали о том,

насколько наше счастье зависит от тех, кто нас окружает. Без этого нового друга, хотя до его приезда мы не ощущали его отсутствия, теперь нельзя было обойтись. Если бы он уехал, у нас возникло бы чувство пустоты, которую ничто не могло заполнить, и мы бы горько сожалели об этом. Даже мой брат, чьи воззрения подвергались таким нападкам и чье поклонение божественному Цицерону оспаривалось, был покорён своим новым другом и при появлении Плейела на время отбрасывал свою привычную серьёзность.

ГЛАВА IV

С тех пор, как мой брат женился, прошло шесть ничем не омраченных, счастливых лет. Отзвуки войны доходили и до нас, но они были так далеки, что мы радовались жизни ещё больше от того, что могли сравнить свое положение с положением других людей. С одной стороны — индейцы были оттеснены, с другой — была завоевана Канада. Революции и войны, хотя и несли беды тем, кто подвергался их ужасам, некоторым образом способствовали нашему счастливому существованию, поскольку возбуждали наше любопытство и предоставляли возможность показать свой патриотизм. Нежные чувства моего брата тешили четверо детей, трое из которых уже находились в таком возрасте, что могли отплатить своим поведением и успехами родителям за все те заботы, которые получили в младенчестве. Четвертым ребенком была очаровательная крошка, обещавшая во всём походить на мать и обладавшая отменным здоровьем. К ним же присоединилась прелестная четырнадцатилетняя девушка, которую мы любили больше, чем могли бы любить ее родители.

История ее матери была печальной. Она приехала из Англии, когда эта девушка была ещё ребенком, одна, без друзей и без денег. Очевидно, она уехала поспешно и тайком. Три года она прожила в одиночестве и горе под покровительством моей тетушки и умерла от тоски, причину которой, несмотря на все расспросы, так и не открыла. Ее поведение и манеры говорили о том, что она была не простого происхождения. Последние минуты ее жизни были спокойными, благодаря тому, что моя тётушка дала обещание оставить её дочь под своей опекой.

После того, как брат женился, мы решили, что девочка станет членом нашей семьи. Я не могу сказать определенно, в чем заключалась привлекательность этой девочки. Возможно, нежность, которую она пробуждала, таилась в сходстве с её матерью, чей образ и несчастная судьба еще не изгладились из нашей памяти. Обычно она была задумчива, и это обстоятельство напоминало нам о том, что у нее нет друзей, но все же это было не совсем так. Те, у кого она теперь жила, нежно любили и лелеяли ее. Все усилия были приложены к тому, чтобы расширить ее кругозор и развить ум. Заботились о ней так, что почти переходили границы благоразумия. Едва ли мы любили ее больше, чем она стоила. Никогда я не вспоминала о ней и не смотрела на нее без чувства радости. Ее никто не мог превзойти ни в мягкости характера, ни в сообразительности, ни в спокойствии манер. Часто ее появление вызывало у меня слезы радости, и в приливе любви я прижимала ее к своему сердцу.

В то время, как с каждым днем она умнела и хорошела, произошел один случай, грозивший нам разлукой с нею. Некий офицер, имеющий какое-то звание, раненный в битве при Квебеке, предпринял путешествие по колониям, после того как был подписан мир. Он надолго задержался в Филадельфии, и наконец собрался уехать. Чаще всего он наносил визиты миссис Бэйнтон, достойной леди, с которой наша семья находилась в дружеских отношениях. Этот офицер направился к ней, чтобы нанести прощальный визит, и уже собирался уходить, когда я со своей юной подругой вошла в комнату. Невозможно было описать чувства, отразившиеся на лице незнакомца, увидевшего мою спутницу. От удивления он остолбенел. Он был не в силах скрыть свои чувства, но сидел молча и наблюдал за нами. Наконец, он обратился к миссис Бэйнтон и скорее жестами и взглядами, чем словами, попросил ее объяснить, кто мы такие. В конце концов он схватил за руку девушку, которая, в свою очередь, была поражена его поведением, вытащил ее вперед и стал спрашивать нетерпеливо и взволнованно: «Кто это? Откуда она? Как ее зовут?»

Ответы, которые он получил, только усилили его волнение. Ему рассказали, что эта девочка была дочерью одной женщины по имени Луиза Конуэй, которая появилась у нас тогда-то и тогда-то, что она упорно скрывала свое происхождение и причины своего бегства, что неизлечимая тоска свела ее в могилу, и она оставила своего ребёнка под опекой друзей. Услышав эту историю, офицер расплакался, заключил юную леди в объятия и назвался ее отцом. Когда волнение, вызванное этой непредвиденной встречей, кое-как улеглось, и он немного успокоился, офицер удовлетворил наше любопытство, рассказав следующую историю.

Мисс Конуэй была единственной дочерью лондонского банкира, который выказывал себя поистине любящим родителем. Молодой человек познакомился с ней; он был покорен ее чарами, предложил ей свою руку и сердце, и его предложение с радостью было принято, как дочерью, так и отцом. Его молодая жена представила ему все доказательства любви и преданности. Её отец, обладавший огромным состоянием, относился к зятю с исключительным уважением, был очень щедр по отношению к нему, и единственным условием согласия на их брак была просьба, чтобы они жили вместе с ним.

Успели пройти три года супружеского счастья, увенчанного рождением этой девочки, когда профессиональный долг призвал его в Германию. Только после жарких споров его жена оставила мысль сопровождать мужа во всех тяготах и опасностях войны. Ни одно расставание никогда не было более мучительно. Бремя своей злой судьбы они старались облегчить частой перепиской. Письма жены дышали тревогой за его жизнь и нетерпеливой жаждой вновь