Читать «Глядя на солнце. История мира в 10 1/2 главах. Англия, Англия» онлайн

говорила», – возражала она. «И все равно я твое неодобрение просто чую», – высказался один. Другой, как-то раз по пьяному делу после ужина, обернулся к ней, зажав в зубах сигару и гневно сверкая глазами, и сказал: «По-твоему, все мужчины делятся на два вида: те, кто уже сморозил какую-нибудь глупость, и те, кто сморозит глупость с минуты на минуту. Знаешь что, милая, катись-ка ты подальше».

Итак, Марта не собиралась допускать, чтобы ее перемолчал смотрящий искоса мальчик с бокалом желтого вина.

– Мой отец играл на гобое, – произнес он наконец. – Знаете, профессиональным музыкантом он не был, но играл неплохо, участвовал в маленьких любительских ансамблях. По воскресеньям меня постоянно таскали по холодным церквам и приходским клубам. «Маленькая ночная серенада» Моцарта, ну-ка, друзья, еще разок. Такого типа вещи… Извините, это всё лишние детали. Однажды он рассказал мне историю. О каком-то советском композиторе, котором – точно не скажу. Было это во время войны, у них ее называли Великой Отечественной. Войны с Германией. Все для фронта, все для победы – ну и Кремль приказал советским композиторам писать музыку, которая вдохновит народ и поможет ему отразить натиск агрессоров. Никакой этой вашей филармонии, сказал Кремль, нашему народу нужна музыка, восходящая к творчеству самого народа… Итак, лучших композиторов разослали по разным областям с предписанием не возвращаться без бодрых сюит на народные мотивы. Нашего композитора направили на Кавказ – ручаться не могу, но мне кажется, что на Кавказ, в любом случае это была одна из областей, которые Сталин за несколько лет до того пытался стереть с лица земли, – ну, знаете, коллективизация, репрессии, этнические чистки, голод, вообще-то с этого мне следовало и начать. Ну хорошо. И вот он ездит, ищет крестьянские песни, какого-нибудь старого скрипача, который играет на свадьбах и всякое такое. И угадайте, что он обнаружил? Подлинной народной музыки не осталось вообще! Видите ли, Сталин уничтожил деревни и изгнал крестьян, а при этом была уничтожена и музыка.

Пол пригубил бокал. Что это, пауза или конец рассказа? Еще одно социально-коммуникативное умение, которым должна владеть всякая женщина, – это угадывать момент, когда заканчивается рассказываемая мужчиной история. В большинстве случаев это не проблема – конец истории до ужаса очевиден; либо – безошибочный симптом – рассказчик начинает заранее фырчать от смеха. Давным-давно Марта решила для себя, что будет смеяться, лишь когда ей действительно смешно. Правило вроде бы разумное, но некоторые мужчины обижались, точно на незаслуженный упрек.

– Итак, перед ним, перед композитором, встала проблема. Не мог же он вернуться назад в Москву и сказать: «Боюсь, Великий Вождь нечаянно, чисто по ошибке уничтожил всю музыку в тех местах». Это было бы неумно. И что же он тогда сделал? Он выдумал из головы новые народные песни. Потом сочинил на их основе сюиту и вернулся с ней в Москву. Задание было выполнено.

Еще один глоток, затем – полувзгляд на Марту. Она интерпретировала это как знак, что история закончилась. Он подтвердил ее предположение, сказав:

– Боюсь, я вас немножко стесняюсь.

Ну что ж, это, на ее взгляд, было еще туда-сюда. Хуже, когда на тебя наваливается краснолицый, испачканный мелом чемпион по боксу и бильярду с подозрительно безупречными зубами и в порядке дружеского трепа заявляет: «А знаешь, чего мне на самом деле хочется? Повеселиться с тобой, чтобы дым пошел». Да, бывает и хуже. Но фразу Пола она тоже уже слыхивала. Возможно, она выросла из возраста, когда возможны новые зачины, – набор исчерпан.

С нарочитой резкостью Марта заявила:

– Значит, вы хотите сказать, что сэр Джек похож на Сталина?

Пол растерянно воззрился на нее, точно получив пощечину:

– Что? – и опасливо окинул взглядом ресторанный зал, словно высматривая стукачей КГБ.

– Мне показалось, что суть истории именно в этом.

– О господи, нет, почему вы решили…

– Сама не знаю, – отозвалась Марта, улыбаясь.

– Мне просто так вспомнилось.

– Давайте замнем.

– В любом случае нет ничего общего…

– Замнем.

– Я хочу сказать, это же как дважды два, современная Англия ничуть не похожа на Советскую Россию тех времен…

– Я и слова не сказала.

В ее интонации все явственнее слышалась мягкость, и, ободренный, он поднял глаза от стола, хотя встретиться с ней взглядом все еще страшился. Он глядел мимо нее, точнее, поглядывал, стреляя глазами то в одну сторону, то в другую. Медленно-медленно, боязливый, как бабочка, его взгляд опустился на ее правое ухо. Марта опешила. Она так привыкла к интригам и козням, к заговорщической откровенности и уверенным рукам, что безыскусная робость поразила ее в самое сердце.

– А какова была реакция? – спросила она спонтанно, охваченная почти панической нежностью.

– Какая реакция?

– Когда его сюита из крестьянских песен попала в Москву и была исполнена. Я к тому, что в этом весь смысл истории, верно? Ему заказали патриотическую музыку для воодушевления рабочих и тех крестьян, которые уцелели после всех репрессий и голода… И что эта музыка – музыка, которую он выдумал с начала до конца, – была ли она такой же полезной и бодрящей, как музыка, которую он нашел бы, если бы она существовала? Вот в чем, по-моему, главный вопрос.

Она сама знала, что слишком усложняет. Хуже – она начала трещать как сорока, что было ей, вообще-то, несвойственно. Но ей удалось вернуть его с дороги, на которую он ступил. Перестав глядеть на ее ухо, он словно бы укрылся за стеклами своих очков. И помрачнел – обидевшись, впрочем, скорее сам на себя, чем на нее, почувствовала Марта.

– История не знает слова «если», – ответил он наконец.

Уф. Молодчина, Марта. Еле ушла живой.

История не знает слова «если».

Ей понравилось, что он не смог вспомнить имени композитора. И точно ли дело было на Кавказе.

* * *

Доктор Макс выделялся из всей коллекции теоретиков, консультантов и снабженцев тем, что никак не мог уяснить себе неписаные принципы и правила Проекта. Вначале это относили на счет академического изоляционизма – однако же доктор Макс был принят на работу именно потому, что вроде бы не пах книжными червями. С самого начала профессиональной карьеры он легко порхал между своей профессорской конторкой и теле-, а также радиостудиями; звезда претендующих на интеллектуальность телевикторин, он запросто называл по имени большинство ведущих, а те безмятежно давали ему время на изложение его элегантно-нонконформистских теорий. Он казался горожанином до мозга костей – но вел в «Лондон Таймс» колонку «Заметки фенолога» под умело рассекреченным псевдонимом Сельская Мышь. Что до одежды, он предпочитал твидовые костюмы, дополняемые целым спектром почти неуловимо различающихся по тону замшевых жилетов и коронным галстуком-бабочкой; колумнисты,