Читать «Кенигсберг» онлайн

в полках завёл.

— Это не я завёл, — говорю я. — Это Дарка завела.

— Дарка, — хмыкает Родион, — это твоя рука, Дан. Просто она через девчонок работает.

Мирон Крюков кладёт рядом другую бумагу.

— У Верхних лавок говорят, — говорит он спокойно, — что новая военная наберёт с купечества двадцать процентов приданого. Кто-то ругается, кто-то молчит, кто-то подсчитывает. И я, ваше Величество, уже подсчитал, кто молчит.

— Кто?

— Торговцы с Кольского двора. Прибрежные купцы. Пара графских приказчиков.

— А что про это думают дворяне?

— Дворяне — пока ничего. Придут с Сената — будут думать.

Тихон Леший, как всегда, добавляет своё:

— На Петроградской стороне шепчутся, — говорит он. — Шепчутся, что у вас, ваше Величество, есть ум, но нет года. Что четырнадцать лет — не восемнадцать. Что мальчик ещё.

Я усмехаюсь.

— Мальчик ещё, да? — Я поднимаю бровь. — И что они думают?

— Что скучно будет.

— А что же скучного?

— С вас, ваше Величество, не скучно. С вас — страшно.

Я киваю. Он говорит то, что я и так знал, но теперь это сказано вслух, а это важнее. Страшно — не значит против. Страшно — значит, пока ещё живы, надо решать: бежать или успеть понять.

Степан Ратманов отчитывается аккуратнее всех: он всё помнит, всё пишет, всё структурирует. Яков Сивый, как всегда, держит язык за зубами, но и он тихо подаёт мне записку с тремя именами. Не разберёшь, кто эти три имени — что ж, разберёмся. Но не сегодня. Сегодня я хочу быть просто хозяином дома, а не тайной канцелярией.

Фроська, Груня и Дарка отчитываются про дамские комнаты, про барынь, про подолы и про сёстёр. Они говорят по-человечески — и это, как ни смешно, лучший источник информации.

— У графини такой-то дочь румянится, а сама бледна как полотно, — докладывает Фроська. — И подолов три новых, а не шьют — жалуются.

— Значит, ждут свадьбу, — говорит Анна.

— Значит, ждут, — соглашается Фроська. — И свадьбу ту, Дан, они ждут уже третий месяц и не знают, от кого.

— Вот и имя, — говорю я. — К Новому году узнаем, от кого.

— Оплата, — говорю я и достаю монеты. — Родька — рында. Сто пятьдесят рублей в год. Двенадцать с половиной в месяц.

Родион моргает. Он не ждал столько. По его лицу видно, что он не ждал даже половины.

— Мирон и остальные — дружинники. По семьдесят пять рублей в год. По шесть с четвертью в месяц.

Они смотрят на меня. Молчат. Такие, как они, умеют молчать о деньгах дольше, чем о болях.

— Фрося — храна. Сто два рубля в год, восемь и пятьдесят копеек в месяц.

Она моргает, как будто ей заплатили дважды.

— Дарка и Груня —стражки. По пятьдесят один рубль в год, по четыре двадцать пять в месяц.

— Дан... — начинает Фроська.

— Не «ваше Величество», — говорю я. — Дан. Мы давно разговариваем, как вы и как я.

— Дан, — говорит она тихо. — Это много.

— Это мало, — отвечаю я. — Потом — я подниму. Но пока — так.

И я выкладываю ещё два мешка на стол.

— И это на стройку. Двести рублей. По выкладкам всё рассчитано на семьсот семьдесят, и ещё шестьсот добавлю в ближайшие три месяца.

Они молчат. Родион смотрит на меня и понимает то, что я знал всегда и что вы уже, наверное, поняли: я не обычный. Совсем не обычный.

— Спасибо, — говорит он наконец. Не «спасибо, ваше Величество». Просто «спасибо». И это самое громкое «спасибо», что я слышал за этот год.

— Съешьте, — говорю я. — Все. И это не приказ, а приглашение.

Анна, тем временем, подходит и толкает меня локтем.

— А ты, — говорит она, — забыл про зарплату за декабрь.

— Что? — Я обернулся. — Ой. Да. За декабрь.

Все хихикают. Даже Яков Сивый позволяет себе улыбнуться — он этого не любит, но у него сейчас день удачный.

— И слухи, — добавляю я, доставая ещё один свёрток. — За слухи — по чести. Кто принёс больше — тому и больше.

— А если я принёс слух и он оказался ложным? — спрашивает Тихон.

— Тогда ты принёс мне весть о том, кто это слух пустил. Тоже работа.

— Ты, Дан, — говорит Тихон медленно, — хитрый человек.

— Я не хитрый, — отвечаю я. — Я просто заранее считаю, чем ты меня завтра обманешь. И заранее это разрешаю. Это делает меня честнее тебя, а не наоборот.

— Вот это, — говорит Яков Сивый, — правда хитрость.

И все смеются. А я им ставлю по кружке чаю, потому что никто из них не уйдёт, пока не услышит ещё одну байку про зиму, снег и старый Новгород. И услышат, конечно.

__________________________________________________

Все ушли. Остались я и Анна. Мы стоим у окна и смотрим в тёмную ночь. За стеклом — снег, Мойка, огни, мосты, весь этот огромный, живой, тёплый, рваный мир. Вдалеке пробивает полночь — или, может быть, только четыре часа, а полночь — это я, своим часам не верю.

— Всё получится? — спрашивает она тихо.

— Получится, — говорю я.

— Ты уверен?

— Нет.

Она смеётся — тихо, нежно.

— Но всё равно получится?

— Всё равно получится, — говорю я. — Потому что у меня есть ты.

— И это всё?

— Это всё, — говорю я. — И это — не шутка.

Она берёт меня за руку, и мы молчим. Молчание — тоже разговор. И я вдруг понимаю, что я — счастлив. Что бы ни было за окном, что бы ни случилось — прямо сейчас, у этого окна, я — счастлив.

— Всё получится, — шепчет она снова.

— Получится, — говорю я.

И вот в этой тишине, в этом холодном воздухе, в этом маленьком дворе у Мойки — я вдруг совершенно, безошибочно, на весь мир точно знаю: всё будет хорошо. Не потому, что я всё продумал, а потому, что она рядом. И это — самая надёжная опора, которую я когда-либо