Читать «Кенигсберг» онлайн

— он делает поправку, — вполне устойчивое.

Он говорит это Тамаре Багратиони — и говорит уже не для всех, а для неё. Голос у него ровный, чуть насмешливый, и я вижу, что насмешка эта — не защита, а мостик. Так мальчишки подбрасывают камешки через ручей, чтобы потом перейти по ним насухо.

— Сенатор, — отвечает Тамара. — У тебя счёт всегда в арифметике.

— А у тебя — в горах. Что лучше, но к пряникам неприменимо.

Тамара поворачивается к прилавку с ювелирными изделиями — серёжки, перстни, бирюза в серебре. Смотрит долго. Михаил стоит рядом и молчит. Он умеет молчать так, что молчание звучит громче слов.

— Хочешь? — спрашивает он наконец.

— Хочу, но не возьму.

— Почему?

— Потому что потом придётся объяснять отцу, почему я у русского князя принимаю украшения, а тут ещё и смотрю на тебя вот так.

— Так — это как?

Тамара поворачивает голову. И смотрит на него. Прямо, спокойно, долго — по-горному прямо, без светских эволют.

— Вот так, — говорит она.

Михаил Долгоруков — человек, который в Сенате разбирает диспозиции на шестнадцать ходов вперёд — на две секунды теряет нить диспозиции. Первую в жизни.

— Это не объяснение, — говорит он, собираясь. — Это уже приглашение.

Она смеётся. Впервые за этот месяц по-настоящему смеётся — и Михаил смотрит на неё, как на горный пик, который вдруг улыбнулся. Я наблюдаю издали и думаю: ну вот, ещё одна имперская задача решена быстрее, чем в Сенате. Только не надо никому об этом докладывать.

А в нескольких шагах Георгий Багратиони ходит вокруг Евдокии Долгоруковой, как конь вокруг незнакомой клетки. Георгий привык, что его слушаются: он наследный князь, он красив, он храбр. А Евдокия его слушается ровно до того момента, как ей не становится скучно.

— Вы сегодня третий раз спрашиваете, тепло ли мне, — говорит она без тени улыбки. — Отвечаю окончательно: нет. От этого вопрос не меняется.

— Я не о морозе спрашивал, — вырывается у Георгия.

— А о чём?

— Я... — он делает шаг, останавливается. — Я хотел узнать, можно ли вам предложить руку. Просто чтобы перейти мост. На мосту скользко.

— На мосту скользко, — повторяет Евдокия. — Князь Георгий, вы предлагаете мне руку, как санитарную меру?

— ...Да, — честно говорит он. И, помолчав: — Нет. Не как санитарную.

Евдокия смотрит на него — и я вижу, как в её глазах, всегда осторожных, всегда считающих, впервые за день появляется что-то, что арифметике не поддаётся. Она кладёт руку ему на локоть.

— Тогда ведите. И учтите: если вы на мосту поскользнётесь, я вас не подхвачу. Я слишком вами дорожу.

— Дорожите? — переспрашивает Георгий так, будто ему дали прочитать государственный договор.

— Идите, — говорит Евдокия. Но по её пальцам на его рукаве я вижу, что рука не просто лежит. Рука держится.

Дальше по ряду — Юсуповы и Бакихановы, и тут никакой нужды в мостиках: Лейла Бакиханова и Николай Юсупов идут рядом и, как всегда, говорят на двух языках одновременно, и никто не может понять — то ли они спорят, то ли понимают друг друга с полуслова. Скорее всего — и то, и другое.

— ...и потому восточный купец всегда оставит себе две ложки мёда, — заканчивает Николай.

— А русский? — спрашивает Лейла.

— Русский съест мёд, а ложку продаст как реликвию.

— Вот поэтому, — тихо говорит Лейла, — с вами безопасно разговаривать. Вы предсказуемо непредсказуемы.

Николай останавливается. Это первая пауза, которую я за ним заметил за весь вечер.

— А с вами, — отвечает он, — опасно молчать. Вы и в молчании ведёте счёт.

— Веду, — просто соглашается Лейла. — Ваш — один к нулю. Пока.

Малик Бакиханов идёт чуть позади — с Елизаветой Юсуповой, и держится на своём положенном расстоянии, ровном, как шеренга. Но я-то вижу: расстояние это с каждым кварталом сокращается на полшага, и Малик делает это так медленно и так точно, что даже Елизавета, от которой ничего не утаишь, не может поймать его за руку — в обоих смыслах.

— Ваш брат, — говорит Малик, — улыбается моей сестре.

— Ваша сестра, — отвечает Елизавета, — записывает вашего молчание в свой счёт.

— Он не молчит. Он считает.

— А я? — спрашивает она и на мгновение поворачивает к нему лицо.

Малик смотрит на неё — и впервые за вечер расчёты в его глазах останавливаются.

— Вы, — говорит он тихо, — то, что я не умею считать.

Елизавета отворачивается к лавкам — но я успел заметить: она не отворачивается, а прячет. Прячет улыбку. Значит, счёт открыт.

У столярного ряда — Строгановы и Шнайдеры. Александр Строганов стоит у прилавка с Софой Шнайдер и что-то рассматривает: инкрустированные ларцы, токарные вещицы. Смотрит он, разумеется, не на ларцы — он вообще редко смотрит на то, что рассматривает.

— Этот ларец, — говорит он, — сделан по голландскому образцу. А замок — наш, тульский.

— Вы разбираете ларец на составляющие, — замечает Софа, — чтобы не покупать его целиком?

— Я разбираю на составляющие всё, — отвечает Строганов. — Города. Расходы. Иногда — разговоры.

— И меня разобрали?

Он молчит секунду — редчайшая секунда для человека, у которого всегда готов ответ.

— Нет, — говорит он наконец. — Вас я пытаюсь собрать.

Софа Шнайдер, которая умеет выведывать признания, не задавая вопросов, впервые получает признание, не задав ни одного. Она делает единственное, что умеет в таких случаях: прячет растерянность за иронией.

— Сложная деталь, ваше сиятельство. Могу застрять в механизме.

— Застрявшая деталь, — спокойно говорит Строганов, — называется уже не деталью. Называется сердцевиной.

И пока Софа переваривает это, Ян Шнайдер уже ведёт Варвару Строганову вдоль лавок с мехами — и ведёт не так, как ведут кавалеристы дам, а так, как ведут корабль вдоль незнакомого берега: на ходу осматривая, комментируя, рискуя.

— Вот, — он щёлкает пальцами у прилавка с лисьими воротниками. — Это — вам. Не потому, что нравитесь мне. А потому что рыжее к рыжему.

— Вы хотели сказать: я к вам?

— Я хотел сказать: воротник рыжий. А дальше вы домыслите быстрее, чем я договорю, — и он прав, потому что Варвара уже смеётся, уже краснеет и