Читать «Кенигсберг» онлайн

мальчишки. Молодых мужчин не было. Война забрала.

Я ехал через деревню и смотрел на лица. Усталые. Не злые. Просто — усталые. Семь лет войны, семь лет чужих солдат на их земле, семь лет страха и бедности. И вот — ещё. Русские. Снова. Но — не грабят. Не жгут. Не убивают. Просто — идут. И это, наверное, было для них удивительнее, чем если бы мы начали жечь. Потому что — непонятно. Зачем идут, если не грабят? Чего хотят, если не убивают?

—Они не понимают, — сказал Бек-Черкасский, ехавший рядом. — Для них армия — это война. А для нас — это дорога. Мы — проходим.

—Не только проходим, — ответил я. — Мы — остаёмся. Но они об этом ещё не знают.

Бригада двигалась впереди колонны — разведка, патрули, дозоры. Казаки рассыпались по флангам, как сеть, и информация текла — от пикета к пикету, от сотника к сотнику, к Бек-Черкасскому, ко мне. Всё чисто. Фридрих — южнее, идёт к Эльблонгу, с ним — личная гвардия, три тысячи, не больше. Основные силы — далеко, в Силезии. Он один. Один, с тремя тысячами, и с надеждой на два голландских корабля.

—Идёт, — повторил я. — Идёт король.

—Идёт, — подтвердил Бек-Черкасский. — Казаки видели его разъезды. Двадцать человек, в чёрных мундирах. Гусары. Проехали через деревню Зеебург, спросили дорогу к Эльблонгу. Купили хлеба. Заплатили.

—Заплатили? — я поднял бровь.

—Заплатили. Фридрих платит, когда может. Он — не грабитель. Он — король.

Я помолчал. Фридрих. Фридрих Великий. Король, который платит за хлеб, когда его казна пуста. Король, который идёт к нам, потому что остаться — значит умереть. Король, который проиграл не потому, что был плох, а потому что — один против всех. И теперь — один. И теперь — снова к нам.

Мне было его жаль. Я не хотел ему зла. Я хотел — переговорить. Посмотреть ему в глаза. Сказать: «Ты проиграл. Но ты не умер. И тебе не надо умирать. Живи. Будь гостем. Будь учителем. Будь — тем, кто строит, а не воюет.» Но для этого его нужно было взять. Живым. И доставить. Не в клетке, не в цепях — в карете, с достоинством. Проигравший король — не пёс на цепи. Этот король — человек, который проиграл и заслужил уважение.

Марш продолжался. Дорога тянулась через холмы, через леса, через реки — мосты крепкие, прусские, каменные. Лошади бежали ровно, и я чувствовал ритм — конский, колёсный, барабанный, — и в этом ритме была уверенность. Мы шли. Мы знали, куда шли. Мы знали, что там будет. И это — уже половина победы.

К вечеру — привал. Костры, сухари, вода, лошади — на отдых. Я сидел у огня, рядом с Анной, и она молчала, и я молчал, и огонь потрескивал, и звёзды загорались, и где-то на юге, в тридцати верстах, Фридрих шёл к морю. Не зная, что море уже не его.

________________________________________________________

Эльблонг. Мы — на месте.

Дивизия Суворова заняла позиции к северу от города, на холмах, с которых просматривалась вся дорога с юга. Единороги — на гребне, замаскированы, стволы опущены, готовы. Казаки — на флангах, в перелесках, невидимые. Калмыки — южнее, малыми группами, дозорами — следят за каждым кустом. Бригада Бек-Черкасского — к востоку, на дороге, в засаде, за фермами и рощами. Мой отряд — при штабе, на холме, в центре.

И — эскадра. В заливе. Полянский. Пять линкоров, пять фрегатов, пять корветов, три клипера и крейсер. На рейде Эльблонга. Голландские транспорты Фридриха — под прицелом. Море — закрыто.

Я стоял на холме и смотрел на юг. Дорога — прямая, через поля, к городу. Скоро по ней пойдут три тысячи чёрных мундиров. Скоро — всё начнётся.

—Анна, — я повернулся. Она стояла рядом, в дорожном платье, с саблей на поясе, и глаза её были — серые, стальные. Она не плакала. Она — держалась. — В тыл.

—Нет.

—Анна. В тыл. Это — не просьба.

—Ты обещал — не командовать мной.

—Я не командую. Я — прошу. Уходи. В обоз, к новгородцам, с Фросей и Груней. Подальше. Пожалуйста.

Она молчала. Долго. Секунды, которые тянулись как часы. Потом — выдохнула. Кивнула. И ушла, не оглянувшись. Я смотрел ей вслед — рыжие волосы, прямая спина, сабля на поясе, и боль — в каждом шаге. Она не хотела уходить. Но — ушла. Потому что понимала. Потому что любила. Потому что «пожалуйста» — было честнее, чем «приказываю».

Я повернулся к своим. Суворов — рядом, с биноклем. Румянцев — подъехал, в пыли, после марша основной группировки, которая уже подтягивалась. Шешковский — возник из nowhere, как всегда, с восковым лицом и знанием, которое никто не должен был иметь. Бек-Черкасский — на коне, чуть в стороне, с казачьим разъездом.

—Итак, — я обвёл их взглядом. — Фридрих идёт. С юга. По прямой дороге.

—Знает или не знает — не важно, — Суворов сплюнул. — Важно — что мы здесь. И мы готовы.

—Готовы, — подтвердил Румянцев. — Основная группировка — в двух часах. Связь — с Полянским, флагманский сигнальный — на мачте. Море — блокировано.

—Фридрих не пройдёт, — Бек-Черкасский коротко, резко. — Казаки — на дороге. Первый сигнал — когда покажется разъезд. Второй — когда колонна войдёт в зону. Третий — по моему сигналу.

—Не нужно третьего, — я покачал головой. — Он остановится. Он не дурак. Он увидит единороги на холмах, казаков на флангах, корабли в заливе — и остановится. Фридрих — солдат. Он понимает, когда бой проигран до начала.

—А если нет? — Шешковский впервые подал голос. Тихий, ровный. — Если он решит — умереть?

Я посмотрел на него. Степан Иванович Шешковский — разведка, особая экспедиция, человек, который знал больше, чем говорил. Его лицо — восковое, неподвижное. Глаза — серые, внимательные, ничего не упускающие. Он не задавал вопросов ради вопросов. Он спрашивал — потому что знал ответ, и хотел, чтобы знал я.

—Если решит умереть, — я ответил, — то умрёт. Но я не позволю. Мы — возьмём его. Живым. Любой ценой. Он — не враг. Он — король. Бывший, но — король. И королей не убивают. Королей — забирают.

—Любой ценой, — повторил Суворов.