Читать «Кенигсберг» онлайн

превратится в кулак. Если что — ударите. Но по моей команде. Не раньше.

Суворов помолчал. Потом кивнул — быстро, резко, как отрубил.

— Хорошо. Ваше Величество. Стена. Но если он сунется — я его...

— Услышу, — сказал я. — Обязательно услышу.

Румянцев почти улыбнулся. Почти. Уголок рта дёрнулся — и тут же вернулся на место. Для Петра Александровича это был смех до слёз.

Я обернулся к карте. Данциг. Порт. Море.

— А я, — сказал я, — с бригадой сажусь на корабли.

Тишина. Не длинная, но ощутимая. Румянцев поднял бровь. Суворов открыл рот — и закрыл. Оба думали одинаково: корабли?

— Они ждут, — продолжил я. — Несколько транспортов и боевых кораблей, наготове, в стороне от побережья. Эльблонг — не Данциг, но отсюда до залива — три часа ходу по хорошей дороге. Бригада грузится, идёт морем и высаживается под Данцигом. С юга. С той стороны, откуда Фридрих не ждёт.

— Морской десант, — произнёс Румянцев ровно. Не вопрос — утверждение. Он уже понял.

— Морской десант, — подтвердил я. — Две тысячи человек, кони, орудия. Быстро, тихо, неожиданно. Пока Фридрих откатывается к Данцигу по дорогам, мы уже стоим у его стен. С другой стороны.

— А мы? — спросил Суворов, и в его голосе не было обиды, только голодный интерес. — Мы давим с востока, вы стоите с юга, казаки замыкают с севера... а запад — это море.

— Да. Запад — это море. А на море — наш флот. Кольцо.

— Когда? — спросил Румянцев.

— Решающее наступление — шестнадцатого. Шесть дней на подготовку, на преследование, на десант. Шестнадцатого — жмём со всех сторон. Но — без фанатизма. Без лишних жертв. Неотвратимо, но чисто. Фридрих потерял половину армии. Он не сможет ничего сделать. Но нам он нужен живым. И — гордым. Сломленный Фридрих никому не нужен. Нужен Фридрих, который понимает, что проиграл, но держит голову.

— Хитро, — сказал Суворов. — Не разбить — а обнять. Чтобы не убежал и не сломался.

— Примерно так, — кивнул я.

— Петр так делал, — вдруг сказал Румянцев. Тихо, почти про себя. — После Нарвы. Не добивал — брал. Дал шведам уйти, чтобы потом забрать всё.

Я посмотрел на него. Он стоял, прямой, собранный, и в его глазах было что-то новое — не подчинение, не расчёт. Понимание. Он видел, что я делаю, и видел, откуда это растёт. От Петра. От той же школы, где учился он сам.

— Вот и хорошо, — сказал я. — Значит, начинаем. Пётр Александрович — преследование. Александр Васильевич — фланги. Я — море. Вопросы?

— Один, — сказал Суворов. — Колбасы у нас хватит на шесть дней?

— Хватит, — ответил я. — Нэйро постаралась.

— Ну тогда — порядок.

__________________________________________________________

Подъём был в три. Без рогов, без барабанов — тихо, по команде. Бригада поднималась в темноте, как одно существо, и это было красиво тем особенным Beauty, который не виден со стороны, но чувствуется изнутри: две тысячи человек, которые встают, одеваются, берут оружие, седлают коней — и не говорят ни слова. Только дыхание, скрип кожаных ремней, стук копыт по утоптанной земле, и тихое, ровное гудение, которое встаёт над лагерем, как предрассветный туман.

Я стоял у костра, пил горячий чай — настоящий, не из казённого котла, а из походного жестяного чайника, который Анна всегда держала при себе, — и смотрел, как бригада строится.

Она была моя. Не по уставу, не по присяге — по-настоящему. Эти люди ходили со мной по пяти регионам, семь лет. Они знали меня, я знал их. Не всех поимённо — два тысячи человек, не запомнишь каждого — но по родам, по семьям, по тому, как двигались, как держали строй, как смотрели.

Новгородцы шли первыми. Мои. Родька Ушкуй — впереди, как всегда, с короткой стрижкой, без парика, в простой удобной куртке, и с такой спокойной уверенностью в каждом движении, что хотелось хлопнуть его по плечу. Не хлопнул — времени не было. Но отметил.

Родька был постарше меня — или моложе? — неважно. Он был из тех, кто не задаёт вопросов, когда понятно, и задаёт — когда непонятно. Уверенный, не наглый. Гибкий, жилистый, темноволосый, с глазами, которые всё замечали и почти ничего не выдавали. Он шёл и оглядывал строй — не как офицер, как старший брат, который проверяет, все ли оделись.

За ним — его артель. Мирон Крюков, огромный, тихий, с багром вместо копья — ну, с ружьём, но выглядел так, будто ему больше подошёл бы багор. Тихон Леший, худой, быстрый, с лицом, на котором жила вечная ухмылка. Степан Ратманов, уже проверяющий колёса повозок и замки ящиков с порохом — он просто не мог не проверять, это у него было в крови, как дыхание. Яков Сивый, светловолосый, настороженный, с ножом за поясом и луком за спиной — он до сих пор не доверял мне до конца, и я его за это уважал. Честнее тех, кто доверяет с первого дня.

Девчонки шли рядом. Фрося — живая, быстрая, с глазами, которые работали как два маленьких разведчика: заметят, запомнят, расскажут. Груня — рослая, мощная, с тяжёлой палкой, которая была не палкой, а оружием, и все это знали. Дарка — маленькая, верткая, уже где-то впереди, уже бегала, уже смотрела. Анна научила их за эти годы. Не фехтованию — жизни. Как держаться, как не бояться, как не сдаваться.

И — Анна.

Она стояла рядом со мной, у костра, и пила из своей кружки. Рыжая, невысокая, в простой дорожной одежде, без украшений — и от этого ещё красивее. Волосы собраны, но одна прядь выбилась, и она не убирала её, потому что знала, что я люблю, когда она выбивается.

— Три часа, — сказала она, глядя на строй. — Дойдем?

— Дойдём. Дорога хорошая. Фридрих по ней шёл, значит — накатана.

— Фридрих. — Она чуть усмехнулась. — Он, наверное, думает, что мы за ним бежим по пятам.

— Пусть думает. Пусть бежит к Данцигу и думает, что мы — за ним. А мы пойдём морем.

— Ты любишь море, — сказала она. Не вопрос.

— Я люблю тебя. А море — это просто дорога.