Читать «Кенигсберг» онлайн

ровно, как по нитке. Иванов не любил импровизацию на море — он любил порядок. И его матросы любили порядок, потому что порядок на море — это жизнь.

Ян Шнайдер — не на корабле, на транспорте — сидел над бухгалтерской книгой и считал припасы. Порох, ядра, картечь, сухари, колбасы, вода, овёс для коней. Он считал — и бормотал, и хмурился, и снова считал. Ян не мог не считать. Это было его море — не Балтика, а колонки цифр.

Петер Крайцер — на втором транспорте — осматривал крепления орудий. Ещё раз. И ещё. Он проверял каждый канат, каждую скобу, каждую доску под лафетом. Не потому что не доверял — потому что не мог не проверить. Крайцер и доверие — несовместимы. Крайцер и порядок — одно и то же.

Сергей Ким — на третьем транспорте, молча — чинил что-то. Руль, probably. Или весло. Или просто — помогал матросам, потому что не мог стоять и смотреть, когда другие работали. Ким не разговаривал. Ким — делал.

Багратион и Бакиханов — на четвёртом, с конями. Георгий — высокий, тёмный, горячий — сидел среди лошадей и гладил жеребца, который нервничал. Георгий умел успокаивать — не словами, а присутствием. Он был из тех, кому лошади верят сразу. Малик Бакиханов — рядом, тихий, внимательный — следил, чтобы кони не сбились в кучу и не подавили друг друга.

И — дальше. На других кораблях, в других местах — все. Николай Черкасский — на фрегате, у пушек, проверяет замки. Борис Шереметев — на транспорте, с драгунами, шутит, смеётся, поднимает настроение. Александр Строганов — где-то с картой, уже планирует позиции под Данцигом. Михаил Долгоруков — рядом с ним, с документами, с расчётами, с тем спокойным, холодным умом, который видит систему за людьми.

Все. Все были здесь. Все — на месте. Все — в деле.

— Даниил, — сказала Анна, и в её голосе стало серьёзно. — Ты думаешь о Фридрихе?

— Нет, — ответил я честно. — Я думаю о десанте. Как высадить. Куда. Какой пляж. Сколько времени. А Фридриха подумаю, когда встану перед ним.

— Хорошо. Потому что Фридрих — это потом. А сейчас — море.

— Сейчас — море, — согласился я.

И мы стояли на носу, и ветер дул с запада, и «Огонёк» шёл впереди, и эскадра — за нами, и Балтика была — наша.

Как всегда.

___________________________________________________________

К пляжу под Данцигом подошли на рассвете. Четвёртый день после Эльблонга — пятнадцатое сентября, раннее утро, туман над водой, серый свет.

Я стоял на носу транспортника и смотрел на берег. Пляж — широкий, песчаный, с дюнами и редкой травой. За дюнами — поле, за полем — дорога, за дорогой — Данциг. Вдалеке, на горизонте — башни, крыши, дымы. Город. Большой, богатый, укреплённый. И — не знающий, что мы уже здесь.

Фридрих был где-то к востоку. Румянцев гнал его по дорогам, Суворов закрывал фланги. Казаки перекрыли все пути. Фридрих шёл к Данцигу — и думал, что мы идём за ним.

А мы — были уже здесь.

— Начинаем, — сказал я.

Высадка — это не просто «все прыгают в воду». Это — процесс. Последовательный, выверенный, без суеты. Сначала — разведка. Потом — авангард. Потом — орудия. Потом — кони. Потом — остальные.

Дарка ушла первой. Не спрашивая, не дожидаясь приказа — просто скользнула в воду, добрела до берега и исчезла в дюнах. Через десять минут вернулась, мокрая по пояс, и показала: чисто. Никого. Берег пустой.

— Молодец, — сказала Анна со «Святослава». — Но в следующий раз — жди команды.

— Я ждала, — ответила Дарка. — Просто долго ждать не пришлось.

Авангард — новгородцы, полсотни, с Родькой — пошёл в воду. По пояс, по грудь, держа ружья над головой. Вышли на берег, построились, проверили фланги. Чисто.

Потом — орудия. Это было hardest. Восемь единорогов, каждый больше тонны, на тяжёлых лафетах. Выгружали через носовой люк транспорта, по сходням, в воду — и на берег. Лошади тащили, люди помогали, канаты натягивались до звона. Лев Демидов стоял в воде по пояс и направлял каждое орудие, как хирург — инструмент. Точно, без лишних движений.

— Лев! — крикнул я. — Давай!

— Давлю! — ответил он. И — давил.

Четыре часа. Четыре часа — и всё было на берегу. Люди, кони, орудия. Две тысячи — на песке, готовые, собранные, вооружённые.

Анна не сошла.

Это было — заранее решено. Она осталась на «Огоньке», перешла туда вместе с девчонками — Фросей, Груней, Даркой — и стояла на палубе, рыжая, красивая, с саблей на поясе и пистолетом за поясом, и — ругалась.

— Даниил! — крикнула она с фрегата, когда я уже стоял на пляже. — Если тебя ранят — я Фридриха из-под земли достану и обратно закопаю!

— Не ранят, — крикнул я в ответ.

— Ты это каждый раз говоришь! И каждый раз — врёшь!

— Я не вру. Я — оптимист.

— Ты — Сигма! Сигма — не оптимист, а упрямец!

— Это — одно и то же.

Она фыркнула, и Груня рядом с ней фыркнула, и Фрося — засмеялась. А Дарка — серьёзно, без улыбки — сказала:

— Берегите себя, Ваше Величество. Императрица — правду говорит. Если что — я приплыву.

— Я знаю, — сказал я. — Знаю.

И — повернулся к берегу. К армии. К делу.

— По лошадям! — крикнул я.

И — по лошадям.

______________________________________________________________

Сорвались — бодро. Почти весело.

Нет, серьёзно — весело. После корабля, после качки, после тесноты трюма и запаха конского пота — земля! Твёрдая, ровная, бесконечная. Земля, по которой можно скакать, и не качается под ногами.

Колонна шла быстрым шагом, потом — рысью. Я ехал в голове, рядом с новгородцами, и — впервые за эти дни — чувствовал то особенное электричество, которое приходит перед боем. Не страх, не тревога — предвкушение. Последнее напряжение перед тем, как всё начнётся.

Полторы тысячи. Тысяча триста кавалерии — драгуны, казаки, лёгкая конница. Двести конных снайперов и егерей — с нарезными ружьями, с короткими стрижками, без париков, без лосин,