Читать «52 упрямые женщины. Ученые, которые изменили мир» онлайн

больше заботились о пище для ума, чем для тела»[117], – писал Хамбургер. Возможно, он так сказал, потому что в то время были проблемы с продовольствием. Хамбургер вспоминал, что в одну зиму студенты выживали практически на одной репе.

Поскольку это была лаборатория Шпемана, он распределял темы для диссертаций. Большинство студентов получили актуальные проекты, связанные с текущими исследованиями Шпемана. Когда он предложил Мангольд повторить эксперимент XVIII в., Хильда поняла, что ей поручают нечто второстепенное. Сначала Мангольд получила задачу вывернуть наизнанку гидру – крохотный прозрачный древообразный полип. Шпеман хотел узнать, будет ли внутренний слой гидры, оказавшись снаружи, функционировать как ее внешняя сторона, и наоборот – как предполагало предшествующее исследование.

Мангольд совершила множество попыток, но безуспешно. Шпеман попытался взять это на себя, но также потерпел неудачу. Разочарованная отсутствием прогресса, Мангольд вынудила Шпемана поручить ей другую задачу, из которой могла бы получиться диссертация. Оказалось, изменить диссертационную тему было все равно что перейти со скамейки запасных в основной состав. Работая над новым проектом, Мангольд открыла неуловимый организатор зародыша.

Она была довольна экспериментом, но оскорбилась, когда Шпеман вписал себя в качестве первого автора ее статьи, тем более что Хамбургеру и остальным было позволено публиковаться без подобного вторжения. Шпеман действительно посоветовал ей эксперимент с организатором, но Мангольд справедливо обиделась на то, что он присоседился к авторству. Несмотря на то что ее диссертация «положила начало новой эпохи биологии развития»[118], по прошествии времени стало до нелепости трудно сохранить связь между ее именем и этим достижением.

Шарлотта Ауэрбах

1899–1994

генетик

Чтобы плодовые мушки гарантированно подверглись нужному воздействию, Шарлотта Ауэрбах погружала склянки с насекомыми в открытую емкость, где нагревался жидкий горчичный газ (он же иприт). Они с коллегой по исследованиям и несколькими ассистентами, все из Эдинбургского университета, по очереди обрабатывали насекомых газом. «У нас перебывало много лаборантов, – вспоминала Ауэрбах. – У всех начиналась аллергия на горчичный газ»[119]. Довольно скоро пробирку держал уже не тот, чья очередь подошла, а просто оставшийся. Руки горели от этой работы. В конце концов Ауэрбах было сказано, что если она не перестанет вдыхать ядовитые пары, то серьезно повредит легкие.

Это не значит, что Ауэрбах и ее единомышленники не понимали возможных последствий. Они начали это исследование прежде всего потому, что Военное министерство Великобритании хотело узнать, как горчичный газ действует на организм. Врачи наблюдали пациентов с повреждениями, вызванными ипритом, которые сохранялись через годы и даже десятилетия после первого воздействия. Целью исследования в 1940 г., когда Ауэрбах и ее партнер по исследованию Джон Робсон начали эту работу, было установить, вызывает ли иприт генетические мутации.

Из импровизированной лаборатории на крыше фармакологического факультета университета Ауэрбах возвращала мушек в Институт изучения генетики животных для проведения серии тестов. Там она искала генетические мутации в Х-хромосомах самцов. В течение двух месяцев работы в лаборатории данные текли к Ауэрбах непрерывным потоком. Уверенная в результатах, в июне 1941 г. она рассказала о них в письме руководителю проекта (и будущему нобелевскому лауреату) Герману Дж. Меллеру. Хотя слова «горчичный газ» в тексте отсутствовали (исследование имело гриф секретности), Меллер сразу понял значение письма. Ауэрбах получила его ответ 21 июня 1941 г.: «Мы восхищены вашим крупным открытием, оно дает нам огромное теоретическое и практическое поле. Поздравляем вас и Робсона»[120]. Впоследствии Шарлотта сказала биографу, что ответ Меллера стал «величайшей наградой».

Хорошо было и то, что ее «крупное открытие» еще годы не получало больше никаких хвалебных отзывов. Результаты были засекречены, следовательно, запрещены к публикации до конца войны. Она поделилась кое-какими данными в журнале Nature, но лишь в 1947 г. они с Робсоном смогли напечатать полный отчет о результатах. Когда другие исследователи выступили с историями о мутациях, вызываемых формальдегидом и этилуретаном, Ауэрбах оказалась во главе новой области исследования. Она была приятно поражена, когда гость из России сразу после знакомства объявил: «Вы – мать мутагенеза, а Рапопорт [работавший с формальдегидом] – отец!»[121]

Однако внимание научного сообщества к открытию Ауэрбах навсегда прервало ее отношения с Робсоном, партнером по исследованию горчичного газа. Хотя это именно она проделала всю работу, связанную с генетикой, он считал, что не получил должного признания, особенно когда Ауэрбах в 1948 г. удостоилась премии Кита от Королевского общества Эдинбурга. Робсон полагал, что Ауэрбах должна была отказаться от премии или потребовать, чтобы она была поделена между ними. Шарлотта просила у Робсона прощения, объясняя, что приняла награду потому, что получала сущие крохи в университете и отчаянно нуждалась в пятидесяти фунтах премиальных.

Путь Ауэрбах к признанию был тернистым. Ей катастрофически недоплачивали, она была немецкой иммигранткой в Шотландии и рисковала потерять место в университете из-за войны. Она чудом ускользнула от Гитлера.

Два случая привели ее в биологию. Первый, в четырнадцать лет, – единственный неофициальный часовой урок, посвященный учителем хромосомам и митозу. Ауэрбах вспоминала, что он стал «одним из немногих духовных впечатлений школьной жизни»[122]. Затем, студенткой Берлинского университета, она посетила пару лекций по биологии, воскресивших это неуловимое ощущение.

Ауэрбах разрывалась между продолжением собственного обучения и преподаванием в средней школе, необходимым, чтобы укрепить финансовое положение. В 1933 г. из объявления в газете она узнала, что должна будет лишиться места учителя как еврейка. Понимая, что худшее впереди, мать заставила Шарлотту уехать из Германии. Друг ее отца имел контакты с Эдинбургским университетом, и Ауэрбах отправилась в Шотландию. Попасть в страну и устроиться в университет оказалось трудно. Она осталась без гроша и едва не получила отказ в приеме в докторантуру[123] из-за бумажной волокиты. Даже после присвоения научной степени ей было сказано искать работу где-нибудь в другом месте. Ауэрбах обратилась к Фрэнсису Крю, главе Института изучения генетики животных, за разрешением остаться. Поколебавшись, он нанял ее как своего «личного ассистента».

Крю предпочитал, чтобы подчиненные были под рукой в любое время, зато предоставлял рабочее место с пинг-понгом, кофе и активной социальной жизнью на базе лаборатории. В качестве его ассистентки Ауэрбах занималась исследованиями и писала статьи. Она упоминалась в публикациях в качестве соавтора, но оплата была ничтожной. Чтобы наскрести на место в иммигрантском приюте, Шарлотта хваталась за любую подработку, в том числе чистила клетки грызунов, преподавала, переводила и ассистировала на других факультетах.

Когда Крю в первый раз направил ее к Меллеру, Ауэрбах запротестовала: «Нет, простите, я не сильна в цитологии»[124]. «Вы же мой личный ассистент, – ответил Крю, – и должны выполнять мои распоряжения». Аргументы начальника были так себе, но Меллер предложил более убедительные. Если