Читать «Архитекторша» онлайн

блики. Огромный неф погрузился во мрак. А меня терзали угрызения совести. И все-таки я рассказала о том, что поведал мне дед. О том, что он сделал – или, скорее, не сделал – для единственного сына. И о том, что именно по моей вине он сейчас мертв, убитый болезненностью тех давних воспоминаний.

Отец ответил, что Матраснику было уже за восемьдесят и мне не стоит сожалеть о том, что он наконец вернулся в дом Отца Небесного. К тому же на Пасху дед причащался, значит, в Ад не попадет. А уж месс, чтобы сократить его пребывание в чистилище, закажут столько, сколько позволят доходы. Сам он, впрочем, Матрасника не винит. Отцовская неприязнь помогла ему раньше повзрослеть и научиться полагаться только на собственные силы. По большому счету, все обернулось к лучшему и даже пошло на пользу. Но то, о чем рассказал мне дед, – чистая правда.

«Я не хотел заниматься матрасами, Плаутилла, – начал отец. – При слове “матрас” люди культурные вспоминают невероятное ложе, изваянное из мрамора Бернини для вечного упокоения “Гермафродита” во дворце кардинала Боргезе. Объект, служащий для сладострастия, для наслаждения. Но настоящие матрасы впитывают человеческую грязь, соки, смегму, брызги испражнений, страдальческий пот. А также проклятия, привороты и смертоносную порчу – поскольку на клочках бумаги, что прячут в набивке, люди изливают все свое отчаяние, ненависть или тщетные надежды на счастье.

Я рыдал, пока плелся с отцом к очередному клиенту, пока вытаскивал продавленные, воняющие жиром, мужским семенем и по́том матрасы во двор, пока выколачивал их, безудержно чихая от забившейся в ноздри пыли, пока раскладывал на ко́злах, чтобы выпотрошить. Рыдал, пока трепал и расчесывал спутанную шерсть, пока распускал узелки, пока снимал с гвоздей трепалки клопов, ронял их в таз и давил под суровым отцовским взглядом; рыдал, пока вновь набивал матрасы вычесанной, мягкой, словно рикотта, шерстью и смотрел, как споро, не хуже любого портного, Матрасник их зашивает, а меня заставляет следить за каждым движением, ведь однажды, когда я сам стану мастером, эту работу придется выполнять мне.

Но еще сильнее я рыдал в те дни, когда меня оставляли в мастерской, больше смахивавшей на овчарню, где только что остригли целое стадо, пока упражнялся, снова и снова продевая толстую иглу сквозь ткань с такой силой, что мои детские пальцы покрывались волдырями, которые затем лопались и начинали кровоточить. Порой, отчаявшись, я вонзал иглу в собственную плоть, прокалывая ладони насквозь, чтобы скрепить это жертвоприношение стигматами[45].

Мне хотелось уметь читать и писать, учиться, как сын нашего домовладельца, парнишка на несколько лет старше, но мечты мои так и оставались мечтами, и от этого постоянства у меня каждый день замирало сердце. Наставник, весь черный, словно ворон, являлся по утрам давать уроки ему и другим окрестным ребятам. Всего их набиралось, наверное, человек десять, и каждый, войдя в ворота, считал решительно невозможным миновать скамеечку, на которой я трепал шерсть, не швырнув в меня камнем. А стоило разок заглядеться на книгу, которую нес под мышкой один из них, как крупный булыжник прилетел мне точно в лоб и рассек бровь. Шрам виден до сих пор.

Тот солидный фолиант в переплете кордовской кожи парень в итоге проиграл в кости какому-то солдату в остерии на виа дель Анима, буквально в паре шагов от нашей лавки. Солдат предпочел бы звонкую монету, но денег у парня не было. Он попытался продать книгу, да только никто ее не брал, поскольку читать посетители остерии не умели. Тогда солдат пошел по окрестным лавкам, предлагая роскошный том за два скудо. Все поднимали его на смех, а отец и вовсе отмахнулся, как от назойливой мухи, поскольку спорил с клиентом, который отказывался платить: мол, не прошло и двух месяцев с тех пор, как Генуэзец перетрусил ему матрас, а он уже кишит клопами. Клиент совал отцу под нос голые предплечья, демонстрировал шею и часть груди, видневшейся в вороте рубахи. Пускай Матрасник полюбуется на раскрасневшееся от укусов тело! Усмирить этот адский зуд не под силу ни одному бальзаму! А хваленый Генуэзец еще хочет, чтобы ему заплатили!

Отец клялся и божился, что доставил матрас идеально чистым: наверняка клиент, чтобы не платить, нарочно провел ночь в каком-то клоповнике. Он подряжался поправить матрас за два скудо, и эти два скудо должен теперь получить. И пускай жадный мерзавец платит немедленно, не то Генуэзец вызовет стражу и упрячет его в тюрьму за клевету.

Клиент злился все сильнее, грозясь подать на отца жалобу за мошенничество: мол, судья живо приговорит горе-мастера к тридцати ударам плетью, а мальчишку – к позорному столбу. На это отец отвечал, что сам подаст на него в суд, ибо никто не смеет очернять честь Генуэзца. А я не осмеливался поднять глаза ни на того, ни на другого, поскольку прекрасно знал, что клиент не лжет. В новом матрасе, который мы ему доставили, в самом деле были клопы.

Когда дела идут ни шатко ни валко – а тот год вообще выдался настолько тощим, что мы могли целыми днями не видеть и тени клиента, – сунь в гору шерсти клоповое яйцо, учил меня Генуэзец. Всего одно, да к тому же основательно упрятанное. Однако насекомым свойственно размножаться, и всего через пару месяцев клиенту придется снова менять все матрасы в доме. Жертвой всегда выбирался чужестранец, недавно прибывший в Рим: тот, кто еще не обзавелся связями и потому не мог навредить доброму имени Генуэзца. Я сознавал, что эта жалкая уловка оскорбляет наше достоинство, и все-таки уже был вовлечен в обман.

Солдата пришлось догонять уже на улице. «Книга… я ее куплю…» – выдохнул я, дернув его за куртку. «А чем расплачиваться будешь?» – расхохотался тот, смерив меня взглядом. «Дай мне час, и увидишь!» Вернувшись в лавку, я принес извинения отцу и клиенту: мол, клопы – исключительно моя вина, я ведь только учусь и, возможно, где-то не справился… У меня и в мыслях не было погубить репутацию такого честнейшего мастера… Я клятвенно обещал, что немедленно перетрушу матрас заново, – короче говоря, так унижался и пресмыкался, что клиент, бесшабашный болонец, недавно устроившийся секретарем в комиссию по снабжению, согласился заплатить. Заверив отца в своем искреннем уважении, он проследовал за мной к стойке. Я внес в тетрадку приходную запись, но вместо того, чтобы положить два скудо в ящик кассы, отнес их солдату, за что и получил вожделенную книгу.

Писать я научился, копируя с этих страниц строчку за строчкой и, разумеется, ничего не понимая. Я даже не знал, итальянский это или латынь. Потом потихоньку стал узнавать буквы, пока, наконец, они не начали складываться у меня в голове,