Читать «Архитекторша» онлайн

Но куда сильнее меня поразила красота геометрических форм, их искусно подобранные симметрия и вариативность. Клуатр был двухэтажным. На уровне земли, где стояли мы, ритм арок членили восьмигранные колонны, увенчанные коринфскими капителями; на втором ярусе, куда выходили кельи и службы, такие же колонны, но чуть меньших размеров, поддерживали уже не арки, а черепичную крышу здания, с одной стороны упиравшуюся в стену церкви: однако это уменьшение и архитектурное разнообразие, основанное на повторении форм, создавали ощущение гармонии и порядка. Клуатр Братства являл собой квинтэссенцию Кватроченто.

Похоже, архитектор, спроектировавший все это, был не из дешевых: Братство славилось своим богатством. Я спросила, как его звали, но дед не знал. «Да я циркуля от угольника не отличу», – шикнул он. Зато смог показать пальму, широкие листья которой трепало ветром, и с гордостью заявил, что это старейшая пальма Рима. «Ее посадил один парень из Савоны. Я был здесь в тот день. Конечно, римляне знали, что это дерево накормило младенца Иисуса, когда Иосиф и Мария бежали с ним в Египет, но видеть его не видели. Зато теперь пальма есть в каждом саду».

Сунув ключ в замочную скважину, привратник открыл ораторий. Именно там собирались члены Братства. Небольшое помещение, куда можно было попасть напрямую с каретного подъезда, разительно отличалось от изящного клуатра. Здание, хоть и куда более современное, выглядело запущенным. Всюду громоздились леса и подмости: привратник сказал, нужно чинить потолок. Внутри и правда лило, крыша походила на решето. Стены украшали фрески разных художников – по меньшей мере двух, а то и трех, – с изображением сцен из жития святого покровителя Братства, Иоанна Крестителя, и самого Иисуса Христа. Но меня больше заинтересовали те, что располагались на противоположной стене: житие Богоматери, «Рождество», «Благовещение», «Введение во храм», «Успение». Каждая фреска сопровождалась картушем, поясняющим сюжет картины, но буквы были уже едва различимы. Краски, некогда яркие, потемнели от пыли и свечной копоти, а кое-где и вовсе смылись водой, капающей из трещин на потолке.

Написанные совсем недавно – лет пятьдесят назад или даже меньше: может, тридцать, – они казались невероятно архаичными, устаревшими. Я оценивала их без тени снисхождения, в соответствии с художественными ценностями, которые привил мне отец. Рука, исполнившая эти росписи, была не слишком уверенной, анатомия, объем и перспектива – неточными, движения персонажей – неловкими. Мне приглянулись разве что Елизавета в постели, где она разрешилась от бремени, таз, в котором служанки обмывали новорожденную Марию, да маленькая собачка на ступенях Иерусалимского храма. Дед указал на пару гербов на стене, у самого входа: цифры на них складывались в дату создания, 1603 год.

«Нет греха тяжелее, чем презреть веления судьбы, – сурово сказал он. – Потому что судьба – не заслуга и не вина. Человек над ней не властен, она дарована Богом, и ее должно уважать. Ты, Плаутилла, свою презираешь. Можешь учиться, да не хочешь. А вот отец твой – тот хотел, но не мог. К одиннадцати годам он уже все ноги стоптал, целыми днями мотаясь по клиентам и починяя матрасы, а после до самого захода трудился в мастерской. Читать научился сам – уж не знаю, как ему это удалось. Прирожденный гений. Не было в Риме человека умнее Джованни Бриччи. Учился бы – вышел бы Аристотелем. Но остался всего лишь Джано-матрасником: так прозвали его эти писаки, которых твой отец упорно считает коллегами. Хотя они никогда не простят ему того, что он зарабатывал на жизнь чесанием шерсти и набивкой матрасов».

Джано-матрасник. Я об этом не подозревала и расстроилась, поскольку видела, как боролся – и до сих пор борется – отец за то, чтобы называться писателем. Прозвище было хлестким, но весьма уместным. Джано, древнеримский Янус, смотрит в две стороны одновременно. Возможно, те писаки имели в виду, что отец разрывается между матрасами и книгами. Он же сказал бы, что не в силах решить, к чему склоняется больше, к живописи или литературе.

«Эти гербы написал твой отец, – буркнул дед. – Единственное, в чем помог я, – порекомендовал его Братству. Потому-то ему и доверили работу». «А фрески?» – едва слышно спросила я. Фигуры, мотивы и цвета казались мне странно знакомыми. Дед лишь пожал плечами.

«Если он был таким гением, кто взял на себя этот грех? Кто помешал ему учиться?» – спросила я, вконец запутавшись и ужасно расстроившись, когда мы снова направились в сторону Лунгары. Это унизительное прозвище не шло у меня из головы. Если отец – Джано-матрасник, кто тогда я? А главное, кем могла стать? Дочерью Джано-матрасника – и только? На веки вечные? Так это низкое происхождение гонит нас обоих прочь из искусства? Дед взглянул мне прямо в глаза и, трижды хлопнув себя по груди, там, где располагается сердце, ответил: «Я».

На обратном пути мы едва тащились. Нанять паланкин дед отказался наотрез, но все чаще опирался на палку, пыхтел, отдувался, побагровел, словно вареный рак, несмотря на мороз, а добравшись до пьяцца деи Травертини, и вовсе решил присесть на край фонтана. «Устал я, Плаутилла, – буркнул он, – нужно передохнуть».

Я чуть отвлеклась, глядя, как снуют туда-сюда рабочие. По сути, площадь служила местом сбора каменотесов, готовивших мрамор для базилики Святого Петра. На этой стройке, которой не видно было ни конца, ни края, для них всегда находилась работа – даже теперь, когда главным архитектором стал Бернини, все-таки завершивший фасад первой церкви христианства. Казалось, каменотесы с ног до головы вывалялись в муке, будто нерадивые пекари. Даже мостовая, и та была совершенно белой, а пару мгновений спустя каменная пыль, взметенная порывом январского ветра, покрыла и мое лицо.

Выждав время, достаточное, чтобы прийти в себя, я тронула деда за руку, умоляя предпринять последнее усилие, ведь до дома оставалось совсем немного, и тогда нам уже не пришлось бы мерзнуть. Дед качнулся вперед. Я пыталась его удержать, но массивное тело оказалось слишком тяжелым, и мы оба рухнули наземь.

Каменотесы, побросав инструменты своего ремесла, старались вернуть деда к жизни, один юноша долго растирал ему сердце. Но я знала, что это лишь пустая трата времени. Старый Генуэзец был мертв. Опустившись на колени – среди мраморных глыб, лошадей, зевак, – я принялась молиться. Внезапная смерть – худшая из смертей. Уходишь без таинств, без елея, без причастия, без отпущения грехов. Уносишь их все с собой. А ведь дед только что признался мне в величайшем…

«Бегите, мадонна Плаутилла, позовите Бриччо», – мягко коснувшись моего плеча, проговорил бакалейщик, чья лавка выходила на площадь. Матрасник покинул этот мир.

После похорон мы с отцом задержались в церкви Святого Духа, чтобы, преклонив колени перед могилой Джованни Баттиста Бриччи, генуэзца, прочесть за него молитву. Зажженные для церемонии свечи догорали, отбрасывая на балюстраду скорбные желтоватые