Читать «Глядя на солнце. История мира в 10 1/2 главах. Англия, Англия» онлайн

что инстинктивная борьба норки со смертью является одной из причин, почему норки как биологический вид выживали так долго и так успешно. Сведения эти не продвинули его ни на шаг вперед.

Он решил не рассказывать Джин о различных способах умерщвления норок. Не столько потому, что это могло ее огорчить, сколько потому, что сам не хотел возвращаться к этой теме.

– Я спросил у КОНа, почему норки до последнего цепляются за жизнь.

– Неужели, милый? Спасибо, что помнишь.

– Ну, я подумал, тебе будет интересно.

– И что же ответила твоя машина-всезнайка?

Джин ждала ответа с некоторым скептицизмом: в эрудицию компьютера она не верила. По собственному признанию, из-за своей безнадежной старомодности.

– Ответила, что это ненастоящий вопрос.

Джин рассмеялась. В каком-то смысле ей это даже потрафило.

– Лет девяносто назад, – сказала она, – а если вдуматься, то, может, и раньше, я спросила у отца, который час. Он ответил: пятнадцать часов. Тогда я спросила: а почему пятнадцать? – и он ответил точно так же, слово в слово. Вынул изо рта трубку, ткнул в мою сторону мундштуком и говорит: «Джин, это ненастоящий вопрос».

Но что такое настоящие вопросы, она могла только гадать. К настоящим вопросам относятся те, на которые твой собеседник уже знает ответы. Если ее отец или КОН были в состоянии дать ответ, то вопрос превращался в настоящий; если нет, от него попросту отмахивались – дескать, исходит из ложной посылки. Насколько же это несправедливо. Ведь наиболее острым бывает желание узнать ответы именно на те вопросы, что причислены к ненастоящим. На протяжении девяноста лет она хотела получить ответ насчет норок. Ее отец оказался не на высоте, Майкл тоже; а теперь и КОН увиливает. Вот так всегда. На самом деле знание не продвигается вперед, а просто создает видимость. Серьезные вопросы всегда остаются без ответов.

– Коль скоро зашел у нас такой разговор, милый, не мог бы ты выяснить, что происходит с кожей после смерти?

– Ну и шутки у тебя, мама.

– Нет, я серьезно.

Джин все чаще ловила себя на том, что вспоминает времена, которые считала давно забытыми, – далекие годы, которые нынче припоминались куда легче недавних. Это вполне естественно, однако приносит нежданные радости. Вот Грегори – она явственно видела – корпит над своими авиамоделями. Сейчас начнет обертывать каркас из бальзового дерева папиросной бумагой. Обертку спрыснет водой, и бумага, высыхая, туго натянется. Потом он пропитает ее аэролаком, она вновь провиснет и сморщится. А дальше, постепенно высыхая вторично, будет становиться все более прочной и упругой.

Вероятно, нечто подобное происходит и с кожей. Поначалу она выглядит вполне упругой, но по мере твоего старения обвисает и морщится, как будто тебя спрыснули водой и покрыли авиалаком. Наверное, после смерти она высыхает и туго обтягивает кости. Наверное, мы выглядим наилучшим образом – подтянутые, ухоженные – только после смерти.

– Продолжай, Грегори.

– Нет, даже не проси. Это нездоровое любопытство.

– Пусть так. – Она готова была поспорить, что права. Когда эксгумировали тела людей, утонувших в трясине, их кожа оказывалась сухой и плотной, с разглаженными морщинами, как будто смерть и в самом деле прогнала все заботы. – Ну ладно, тогда узнай хотя бы, что произошло с бутербродами Линдберга.

– С бутербродами?

– Да-да. Линдберг. Он, скорее всего, жил еще до твоего появления на свет. В одиночку перелетел Атлантический океан. Взял с собой пять бутербродов, а съел только полтора. Всю жизнь я мечтала узнать: какова же судьба остальных?

– Посмотрю, не подскажет ли КОН.

Нет, правда, бывали моменты…

– Вряд ли. Я не слишком высокого мнения об этой вашей мясорубке.

– Да ты к ней на пушечный выстрел не подходишь, мама.

– Не подхожу, но представление имею. В годы моего детства существовало похожее чудо. По прозвищу Памятливый Ум. Выступал на ярмарках и в балаганах. Спросишь у него какую-нибудь замшелую чушь – счет определенного футбольного матча, к примеру, – и ответы у него от зубов отскакивали. А спроси о чем-нибудь полезном – и толку не добьешься.

– Ты хоть раз его о чем-нибудь спрашивала?

– Не спрашивала, но представление имею.

* * *

Как люди умирают? Грегори запросил предсмертные слова знаменитостей. Монархи умирали, насколько можно заключить, одним из двух способов: либо крича «Злодей, злодей!» под ударом ножа убийцы, либо поправляя свои кюлоты, чтобы со спокойной уверенностью вступить в мир иной, очень схожий с их собственным, разве что чуточку – совсем чуточку – пышнее. Служители церкви умирали косоглазо: один глаз смиренно опущен долу, другой с надеждой устремлен ввысь. Литераторы умирали с литературной фразой на устах, желая остаться в людской памяти, но до последнего вздоха не могли быть уверены, что для этого хватит всех написанных ими слов, вместе взятых. Одна американская поэтесса перед смертью произнесла: «Позвольте нам войти. Туман сгущается».

Ну, допустим, подумал Грегори, но тут надо точно подгадать момент. Нельзя же отчеканить свои тщательно обдуманные предсмертные слова, а после еще немного задержаться в этом мире – не ровен час, твоими последними документально зафиксированными словами станет просьба «Смените мне грелку».

Создавалось впечатление, что предсмертные слова лучше, чем писателям, удавались художникам и звучали у них более непринужденно. Грегори восхищало скромное желание одного французского живописца: «Всем сердцем надеюсь, что на небесах найдутся кисти и краски». Или, возможно, дело в том, что смерть удавалась иностранцам лучше, чем англосаксам. Один итальянский художник, когда его уговаривали допустить к себе священника, ответил: «Нет, мне любопытно узнать, что происходит в мире ином с теми, кто умер без последнего причастия». Некий швейцарский врач умер, нащупав собственный пульс и сообщив находившемуся рядом коллеге: «Друг мой, артерия перестает биться». Такие профессиональные смерти импонировали Грегори. Он даже потеплел к французскому грамматисту, который объявил: «Je vas ou je vais mourir: l’un ou l’autre se dit»[3].

Хороши ли были эти смерти? Хорошая смерть – не та ли, при которой образ угасающей жизни сохраняется до конца? Композитор Рамо в последние минуты пожаловался на кюре, взявшего фальшивую ноту; живописец Ватто оттолкнул распятие, сочтя изображение Христа недостойным. И не должна ли хорошая смерть неким образом подразумевать, что жизнь слегка переоценивалась, а потому страх смерти был преувеличен? Хорошая смерть – не та ли, которая не угнетает скорбящих? Хорошая смерть – не та ли, которая заставляет пришедших на похороны о чем-то задуматься? У Грегори вырвался смешок в адрес американской писательницы, которая спросила in extremis[4]: «Каков же ответ?» – и, не получив ответа, прошептала: «Тогда каков же вопрос?»

Или, быть может, на то, как они умирали, влияла причина смерти. Начнем с верхов, подумал Грегори и