Читать «Глядя на солнце. История мира в 10 1/2 главах. Англия, Англия» онлайн

запросил выборку: «Президенты США». На экране появился список с мигающим кружком, означающим наличие дополнительного материала на случай необходимости. Имена и фамилии закончились на Гровере Кливленде, но Грегори решил, что этого достаточно. В поле поиска он обозначил: «Причина смерти», а потом задумался о двадцати двух представших перед ним президентах. Некоторые были смутно знакомы; фамилии других больше подошли бы лабазникам, бакалейщикам и фармацевтам. Фамилии с вывесок на угловых лавчонках, благоухающих честностью провинциальных городков. Франклин Пирс, Миллард Филлмор, Джон Тайлер, Резерфорд Хейс… Нынче даже американцы вроде бы не носят подобных имен. На Грегори вдруг нахлынула ностальгия – не будничная и сентиментальная, которую рождают воспоминания о собственном детстве, а более неистовая, более чистая, оттеняемая эпохой, которая, скорее всего, тебе незнакома. Конечно, он понимал, что среди этих торговцев сеялками из Айовы встречаются, наверное, такие же нечистые на руку и несведущие личности, как и заведомые преступники, окопавшиеся в Белом доме. Но это не послужило причиной для отмены запроса. Скользнув мерцающим зеленым курсором вниз по списку, Грегори остановил его на Франклине Пирсе и нажал «продолжить».

08.10.1869 ВОДЯНКА.

Хмм. Он скользнул курсором вверх – к Томасу Джефферсону.

04.07.1826 ХРОНИЧЕСКАЯ ДИАРЕЯ.

Резерфорд Б. Хейс.

17.01.1893. ПАРАЛИЧ СЕРДЦА.

Диагнозы – провинциальные эвфемизмы для толком не распознанных причин – дышали очарованием старины. Эта часть банка данных КОНа, вероятно, не обновлялась много лет. Грегори это одобрил: правильно, что причина смерти обозначается языком соответствующей эпохи. Почему-то ему это виделось совершенно уместным.

Закари Тейлор, ХОЛЕРА МОРБУС ВСЛЕДСТВИЕ НЕУМЕРЕННОГО ПОГЛОЩЕНИЯ ВОДЫ И МОЛОКА СО ЛЬДА, А ЗАТЕМ БОЛЬШОГО КОЛИЧЕСТВА ВИШЕН. Улисс С. Грант, РАК ЯЗЫКА. Это выглядело ближе к искомому. Грегори спокойно прокурсорил весь список. Болезнь Брайта. Анемия. Застрелен. Застрелен. Водянка. Астма. Холера. Ревматическая подагра. Истощение здоровья. Старость.

От этого списка в душе у Грегори закипала нарастающая зависть. Какими разнообразными и романтичными были тогда пути смерти. Теперь люди умирают разве что от Мягкой Кончины, старости или от сужающегося набора банальных недугов. Водянка… Астма… Холера морбус… словно дополнительная свобода иметь впереди столько возможностей. Грегори задержался на строке «Резерфорд Б. Хейс». Паралич сердца. Вероятно, боли и страха испытываешь при этом столько же, сколько при любом другом недуге; но каково это, когда тебя поминают такими словами. Умер от паралича сердца, шепотом сообщил самому себе Грегори. Наверное, такая смерть подошла бы Казанове. От этих мыслей ему захотелось изобрести хотя бы одну новую причину смерти, какая поразила бы век нынешний. В 1980-х годах, неожиданно вспомнилось ему, была открыта особая категория заболеваний. Ее назвали «аллергией на двадцатый век». У жертв (немногочисленных, но широко освещавшихся в прессе) наблюдались хронические реакции на все аспекты современной жизни. Вполне возможно, что они точно так же реагировали бы и на девятнадцатый век, однако тогда их заболевание было бы обозначено безапелляционным, но колоритным термином в духе времени: например, «мозговая лихорадка». Век двадцатый, не столь уверенный в себе, предпочел назвать этот недуг аллергией на свое собственное время. Грегори дорого бы дал, чтобы оказаться первой жертвой такого недуга. Заключительный тремор изобретательности в знак прощания. У него уже вылетело из головы, для чего ему понадобились сведения о причинах смерти президентов, Проверил Казанову – нет, не «паралич сердца», а банальная старость.

– По-моему, одно утешение все-таки есть, – сказал он матери в тот же вечер. – Это имеет свой конец.

– Вот-вот. Все когда-нибудь кончается. В том-то и суть, верно?

– То есть я что хочу сказать: не сам процесс, а размышления о нем имеют свой конец. Когда я спрашивал КОН совсем о другом, мне была предложена отличная фраза насчет того, что «ни на солнце, ни на смерть нельзя смотреть в упор».

Джин Сарджент улыбнулась – почти самодовольно, как показалось ее сыну. Нет, пожалуй, это несправедливо: по большому счету она никогда не любила пускать пыль в глаза; быть может, просто нахлынули какие-то воспоминания. Грегори не сводил с нее взгляда: она медленно закрывала глаза, как будто мрак помогал ей более отчетливо увидеть прошлое. Когда ее веки наконец сомкнулись, она заговорила:

– На солнце можно смотреть в упор. За двадцать лет до твоего рождения у меня был знакомый, который научился смотреть на солнце.

– Через закопченное стеклышко?

– Вовсе нет. – Медленно, не размыкая век, она подняла перед собой левую руку, а потом слегка растопырила пальцы. – Он был летчиком. И волей-неволей набрался знаний о солнце. За определенное время к солнцу можно привыкнуть. Просто надо смотреть на него сквозь пальцы, вот и все. И живи себе, глядя на солнце.

«Может статься, – добавила она без слов, – может статься, через некоторое время у тебя между пальцев начнут расти перепонки».

– Вот так фокус, – откликнулся Грегори. – Хотя нелегко, наверное, решить, хочешь ли ты ему научиться.

Открыв глаза, Джин рассмотрела свою руку. С удивлением и некоторой тревогой. Она и думать забыла, как сильно распухли суставы ее пальцев за последние тридцать лет. Короткие обрезки каната с нанизанными орехами лещины – пальцы ее нынче выглядели именно так. А узловатые суставы подсказывали, что при попытке медленно и осторожно раздвинуть пальцы, словно жалюзи, меж этих узлов сразу прорвутся слепящие полосы света. Повторить то, что некогда проделывал Восход Проссер, ей уже не под силу. Она неимоверно состарилась, и пальцы ее пропускали слишком много света.

– Значит, ты считаешь, – занервничал Грегори, – что все это яйца выеденного не стоит?

– Как понимать «все это»?

– Все это. Бог. Вера. Религия. Смерть.

– Небо.

– Ну…

– Да, Небо, именно это ты и подразумеваешь. Как все. Отправьте меня на Небо. Почем билет до Неба? Это такое… скудоумие. А я, между прочим, в Небе-то побывала.

– ???

– В Небе… Я побывала в Небе.

– И как там?

– Пылища.

Грегори улыбнулся. У матери всегда была склонность говорить загадками, которая определенно крепла. Посторонние могли бы узреть в этом помутнение рассудка; но Грегори знал, что у нее всегда имеется незыблемая точка отсчета, которая для нее знаменует осмысление. Но толкования, вероятно, потребовались бы слишком пространные. Грегори задался вопросом: не в этом ли проявляется старость? Все, что хочется сказать, требует контекста. Попытаешься разъяснить контекст – и прослывешь выжившим из ума болтуном. А не разъяснишь – прослывешь выжившим из ума молчуном. Совсем уж старые нуждаются в толмачах, равно как и совсем юные. Теряя родных и близких, в их лице они теряют своих толмачей; теряя любовь, они вдобавок теряют полноценный дар речи.

Джин вспоминала свое посещение Неба. Храма Неба в Бэйцзине, как теперь зовется тот город. Ну, хотя бы Небо не переименовали. Сухое июньское утро, пыль, несущаяся прямиком из пустыни