Читать «Глядя на солнце. История мира в 10 1/2 главах. Англия, Англия» онлайн

ты погружаешься в родительскую любовь и считаешь, что это состояние вечно, а развенчание своей ошибки приходит только с завершением этого этапа. Отсюда (3) Утрата иллюзий. Да: когда твои ожидания впервые обманывает кто-нибудь из взрослых; когда ты впервые обнаруживаешь, что радость оборачивается горечью. Для Джин таким этапом стала история с гиацинтами дядюшки Лесли. Что лучше: пройти этот этап раньше или позже? (4) Замужество. Некоторые, очевидно, внесли бы в список чудес жизни еще и секс, но у Джин было на сей счет особое мнение. (5) Роды. Да, такому событию определенно суждено было попасть в этот список, хотя, конечно, Джин встретила его в отключке. (6) Обретение мудрости. Этот процесс, как и предыдущий, большей частью протекал под анестезией. 7) Смерть. Да, она непременно должна быть в списке. Возможно, не в качестве апогея, но в качестве кульминации.

Сколь же мало этих чудес осознавалось ею в момент их совершения. Неужели она в этом смысле стоит особняком? Нет, вряд ли, решила она. Люди в большинстве своем ходят вокруг да около этих чудес жизни, почти не замечая их; так крестьяне, живущие близ какого-нибудь великолепного, но примелькавшегося памятника старины, видят в нем лишь каменоломню. Пирамиды, Шартрский собор, Великая Китайская стена становятся всего лишь источниками строительного материала, когда требуется укрепить свинарник.

В большинстве своем люди вообще не творят никаких свершений: вот в чем, собственно, правда жизни. Тебя воспитывают на примерах героизма и на драматических эффектах, на стремительном полете Томми Проссера сквозь черно-красный мир; тебе позволяют думать, будто взрослая жизнь состоит из постоянных усилий воли, ан нет, размышляла Джин. Ты совершаешь некие действия и только потом понимаешь, зачем все это было, а то и не понимаешь вовсе. Большая часть жизни проходит пассивно, настоящее – булавочный укол между придуманным прошлым и воображаемым будущим. Она в свое время сделала очень мало, Грегори сделал еще меньше. Ну да, окружающие пытались тебя убедить, что ты жила полной и увлекательной жизнью; но ее отрепетировали для тебя другие, словно для кого-то постороннего: твое военное детство и твой захватывающий брак, твой смелый разрыв брачных отношений и упоительное материнство с заботами о Грегори, твои авантюрные путешествия на зависть всяким домоседам. Все отмечали широту твоих интересов, твою мудрость, твои советы и тот факт, что Грегори, судя по всему, тебя обожает. Иными словами, окружающие упоминали те аспекты твоей жизни, которые разительно отличались от аспектов их собственного бытия. Ах да! Твоя мудрость – как же ты мечтала обрести ее на заре, а не на закате жизни. Твои советы: люди внимательно их выслушивали, а затем поступали с точностью до наоборот. Сыновнее обожание… ну, нельзя исключать, что без нее Грегори проявил бы самостоятельность и чего-нибудь добился. Но с какой стати ему чего-то добиваться? Потому, что другой жизни у него не будет? Ему ли этого не знать…

– Грегори.

– Да, мама.

– Смени тон, когда называешь меня мамой. Создается впечатление, что ты только и ждешь от меня неприятностей. Давай-ка, поговори со мной про эти завиральные идеи насчет суицида.

– Не буду. С какой стати?

– Вот именно. С какой стати? Это же твоя жизнь. Тогда о чем ты соизволишь побеседовать?

– О Боге?

– О Боге? Бог рассекает на мотоциклете у западного берега Ирландии.

– Ну, этим все сказано, – ворчливо бросил Грегори и затопал прочь.

Господи, подумала Джин, на самом деле он просто не хочет говорить о Боге, так ведь? Однако убедила себя, что, напротив, хочет: подобными фразами люди не бросаются.

Шаги Грегори затихли, а чуть позже из его комнаты донеслись обрывки джаза. Людям свойственно убегать. Дядя Лесли бежал от войны – то есть если верить всем, кроме дяди Лесли. Сама она сбежала от Майкла и от брака; да и от Рейчел, наверное, тоже, подумалось ей. А теперь и Грегори прикидывает, как бы убежать от всех и вся. Как было сказано в той бордовой книжице для будущих жен: «Маневрируйте». Однако бегство – не обязательно то, чем оно предстает в расхожих представлениях. Люди считают, что беглецам обжигала горло кислая каша страха. Но бегство, вероятно, может потребовать смелости – со стороны всего не увидишь. Допустим, бегство как таковое – поступок нейтральный, и только сами беглецы могли бы сказать, что их толкало в бега: страх или храбрость. Насчет Лесли сторонний наблюдатель мог сделать верную догадку; насчет самой Джин – менее точную, а насчет Грегори – еще менее определенную. Кто она такая, чтобы осуждать или хотя бы советовать?

Грегори, затаившегося у себя в комнате, хлестал бесцеремонный корнет и ласкало деликатное фортепиано. Он плохо разбирался в музыке, но изредка слушал джаз. Для Грегори джазовая музыка оставалась диковинкой, той формой искусства, что совершила самоубийство, а ее историю в познавательных целях можно было разделить на три периода: первый – собственно исполнительский, с узнаваемыми мелодиями; второй – обрывочный, с короткими, повторяющимися фразами, с робкими мелодиями, которые обрывались, едва начавшись; и третий – период чистого звука, когда тяга к мелодии считалась причудой, когда мотив контрабандой проносили мимо слушателей, как дипломатический чемоданчик – мимо таможенников, подозревающих наличие содержимого, которое запрещено к ввозу, но досмотру не подлежит. Грегори, к собственному удивлению, предпочитал второй период, как бы созвучный его широким представлениям о жизни. Люди в большинстве своем ожидали, что их жизни будут полниться мелодиями; они думали, что бытие развертывается, подобно мотиву; они жаждали – и верили, что добились, – утверждения, развития, повторения, лаконичной, но необходимой кульминации и так далее. Эти вожделения, по мысли Грегори, были крайне наивны. Сам он ожидал только обрывков мелодий; когда какая-то фраза возвращалась, он ее узнавал, но приписывал это случайности, а не своим личным способностям; мелодии же, как он знал, всегда убегали.

На другой день Джин читала, лежа в постели. Когда Грегори зашел поцеловать ее на сон грядущий, она извинилась за свою резкость.

– Ничего страшного, – сказал Грегори, сам не чуждый резкостей. – А к чему ты завела разговор про мотоциклет?

– Да была какая-то история, которую мне рассказали еще до твоего рождения.

– Твоя вечная отговорка: «Была какая-то история, которую мне рассказали еще до твоего рождения».

– Неужели, дорогой мой? Ну, ты ведь – не забывай – был поздним ребенком.

Ей самой резанула слух эта фраза, обращенная к почти шестидесятилетнему мужчине, сидящему в ногах ее кровати; но такая сложилась у нее манера речи, менять которую было уже поздно.

– Так кто был этот мотоциклист? Какой-нибудь твой приятель? – Грегори подмигнул ей (весьма обаятельно, подумала она). – Былой ухажер?

– Ухажеров у меня не