Читать «Глядя на солнце. История мира в 10 1/2 главах. Англия, Англия» онлайн

было, – ответила она. – Скорее, знакомый одного знакомого. Дело было во время войны. Видение какое-то, что ли. Пилот «каталины» – летающей лодки – узрел его, когда патрулировал над Атлантикой. За четыреста пятьдесят миль к западу от Ирландии. Некий субъект мчался на мотоцикле по гребням волн. Зрелище, надо думать, было впечатляющее. Бесподобный трюк.

– Куда лучше твоего трюка с сигаретой.

– Да уж, намного лучше.

Повисло молчание; его внезапно нарушил Грегори.

– Мать?

– Что это на тебя нашло?

– Нет, не в смысле «мать», я неправильно выразился. Просто решил задать тебе три вопроса, совершенно официально, а потому предпочел обратиться к тебе «мать». – Он встал, подошел к окну, вернулся и присел на краешек ее кровати.

– И за правильные ответы меня ждет награда?

– Пожалуй, в некотором смысле. Видимо, я совсем не продвинулся в плане…

– Ты про Памятливый Ум? Меня это не удивляет. Одному Богу известно, почему ты сразу не обратился ко мне.

Грегори улыбнулся:

– Тебе удобно сидеть?

– Все извилины включены.

Мать с сыном переглянулись с полной серьезностью. Внезапно каждому почудилось, будто перед ним постороннее лицо, как в смысле плоти, так и в смысле привычки. Грегори увидел перед собой бодрую, опрятную, благожелательную старую даму, которая если не обрела мудрость, то по крайней мере полностью избавилась от глупости. Джин увидела перед собой запальчивого, растревоженного мужчину, которого средний возраст пинками гонит в старость; в меру эгоистичного, неспособного решить, действительно ли его широкие искания представляют собою нечто большее, чем простой эгоизм.

– Боюсь, это замшелые вопросы.

Ага, замшелые вопросы. Так почему же норки до последнего цепляются за жизнь? И почему Линдберг не съел все свои бутерброды? Но она мрачно выжидала.

– Смерть абсолютна?

– Да, милый. – Ответ получился твердым и однозначным, исключающим необходимость в дополнительных вопросах.

– Религия – вздор?

– Да, милый.

– Самоубийство допустимо?

– Нет, милый.

У Грегори было такое ощущение, будто он побывал у стоматолога. Удалены три зуба; без анестезии; без боли – пока еще.

– Ну что ж, управились быстро, – донеслись до него собственные слова.

– С каким же счетом? – спросила Джин, когда торжественность момента осталась позади.

– Тебе нужно потягаться с другим соперником, – сказал Грегори.

– Ладно, ждать осталось недолго.

– Боже, да я совсем не это имел в виду.

Грегори неуклюже навалился на мать и даже причинил ей некоторую боль. Он прильнул к ее плечу; она прижала его к себе и подумала: вот ведь странность – ей жить осталось всего ничего, однако же не он ее утешает, а она – его.

Через несколько минут он вышел в крошечный садик. Вечерняя тьма выдалась теплой, непроглядной, беззвездной; усевшись в пластиковое кресло, Грегори оглянулся на дом. Все его мысли были о тех часах, которые он растратил попусту с Памятливым Умом – агрегатом, собранным из лучших частей мозговых извилин нескольких тысяч людей, и о том, как он получил куда более внятные ответы от стареющего сознания своей матери. Да, милый. Да, милый. Нет, милый. Сказано с высоты ста лет жизни; сказано на краю могилы. И все же, все же… сама категоричность ее ответов… Старости как-никак свойственно определенное высокомерие. Откуда у нее такая уверенность? Дожить, считай, до ста лет и ничем не выдавать ни малейшего страха смерти: разве это не указывает на отсутствие воображения? Быть может, чувство и воображение – сопровождающие более квалифицированные, нежели мысль. «Бессмертие – это вовсе не научный вопрос», – процитировала ему АП в какой-то момент. Значит, и остальные вопросы тоже не были благоприобретенными; и примерять к ним свой мозг имело не больше смысла, нежели возиться с гаечным ключом не того размера, какого требует гайка.

Одно из занавешенных окон верхнего этажа пропускало свет. Грегори вспомнился другой сад, где-то близ Тоустера. Бок о бок с матерью на пожарной лестнице, высоко над запущенной лужайкой. Он поднимает, насколько возможно, свой золотой «вампир», а мать поджигает тонкий шнур, ведущий к коричневому цилиндрику с реактивным топливом.

Бывает, что топливо не воспламеняется, или же воспламеняется, но самолетик врезается в землю; или же самолетик аккуратно планирует, а ракетный двигатель летит вперед – крохотная алюминиевая канистра проносится над садом и застревает в живой изгороди за елями.

Конечно, понял он, это неправильно, однако все мы ошибаемся. Принимаем на веру, что модель летит благодаря двигателю и по прямой. Но возможностей гораздо больше, и вероятностей тоже.

Зрелость – плод не времени, но твоих знаний. Самоубийство – не единственная истинно философская дилемма нашего века, это заманчивая несуразица. Самоубийство бессмысленно, поскольку жизнь и без того коротка; трагедия жизни – ее краткость, а не ее пустота. Государства и народы были совершенно правы, думал Грегори, запрещая самоубийство, потому что такое действие порождает в совершающем его ложное понятие о ценностях. Самоубийство придает человеку огромную важность в собственных глазах. Какое жуткое тщеславие требуется, чтобы оборвать собственную жизнь. Самоубийство не самоуничижение. Оно не говорит: я так несчастен и незначителен, что, если я покончу с собой, это ни малейшего значения иметь не будет. Оно провозглашает прямо противоположное: глядите, говорит оно, я достаточно важен, чтобы покончить с собой.

Быть может, он из-за того начал подумывать о самоубийстве, что увидел себя неудачником. Шестьдесят – а за душой почти ничего; жил вместе с матерью, жил один, вновь живет с матерью. Но кто сказал, что это равносильно неудаче? Кто определяет, что такое успех? Разумеется, люди успешные. А коль скоро им дозволяется определять успех, то пускай тем, кого они объявили неудачниками, будет доверено определение неудачи. Следовательно: неудачник – это не про меня. Пусть я тихий, незлобивый человек шестидесяти лет, ничем особым не отличившийся, но это не делает меня неудачником. Я отметаю ваши ярлыки. В древности некоторые кочевые племена считали себя единственными на земле, и эту веру не подрывало пришествие других. Люди, которых называют «успешными», наводили Грегори на мысль о тех племенах.

Еще одной ошибкой были все эти умствования, все эти сомнения. Бог – это мотоциклист в четырехстах пятидесяти милях от западного берега Ирландии: в защитных очках, предохраняющих его от морских брызг, он неспешно катил по волнам, как по барханам. Ты в это веришь? Да, ответил себе Грегори, я в это верю. В конце-то концов, единственным другим ответом может стать только «нет». Верить, будто ты способен или обязан что-то доказывать, что-то объяснять, – это заблуждение. И он – вслед за подавляющим большинством людей – занял несуществующую промежуточную позицию, терпимую, но скептическую позицию, сказав: если вы сможете продемонстрировать, что мотоцикл определенной марки, управляемый определенным типом байкера, имеющий определенного типа шины и определенную мощность, способен держаться на воде,