Читать «Глядя на солнце. История мира в 10 1/2 главах. Англия, Англия» онлайн

оказывая столь ничтожное давление на поверхность, что может двигаться вперед, только тогда я уверую в Бога. Смехотворная позиция, но вместе с тем совершенно нормальная. Люди думали, что попасть в Царствие Небесное, или как там ты именуешь вышние пределы, – это все равно как оформить закладную. И ведь некоторые заручаются услугами наилучших священнослужителей, точно так же как заручились бы услугами наилучших адвокатов.

Вы не оспариваете давление в камерах, не спрашиваете, какой марки данный мотоцикл, не интересуетесь, предусмотрена ли в нем коляска для Девы Марии. А если спрашиваете, то всего лишь говорите: послушайте, я знаю, что это некий трюк, мы оба знаем, что это некий трюк, так откройте же мне секрет, и мы подружимся. Я даже признаю, что как фокусник вы даете мне сто очков вперед. Кстати, не хотите ли посмотреть, как я выкурю эту сигаретку?

Грегори знал, что для некоторых – вне сомнения, искренне верующих на свой лад, Бог – это трюкач-мотоциклист, а Христос, сын Божий, когда вознесся на Небеса, побил мировой рекорд высоты. Бог – главный фокусник, великий престидижитатор, который жонглирует планетами, аки сверкающими шарами, и еще ни одной не уронил. Грегори не интересовался такого рода Богом – таким, который способен отвечать на вопросы в телевикторинах и составлять кроссворды; этаким марафонцем, десятиборцем с мускулами как из канадской ели. Вера в Бога не должна проистекать из восхищения Его деяниями, из страха перед Ним и даже – это был бы тщеславный самообман – из Его постижения. Вера должна просто случиться. Брызги морской пены мерцают на кожаных крагах; нога бьет по тяжелому рычагу коробки передач, чтобы снизить скорость, когда волнение усиливается; байк, выбравшись из ложбины между волнами, достигает гребня и на миг взмывает в воздух. В это я верую, сказал Грегори.

Ему не требовались объяснения, ему не требовались условия. Вечная жизнь – это всегда лучшая приманка, разве нет? Войти в Царствие Небесное – это все равно что получить выгоднейшую закладную, а вечная жизнь – это лучший пенсионный план из всех существующих. Естественно, потребуется регулярно делать взносы – ежемесячно, не отлынивая. Грегори так не считал: веровал он потому, что это было правдой; а правдой это было потому, что он знал: это – правда. А в чем именно заключается правда и что следует из того, что это – правда, не ему решать. Если бы Господь повелел верующим до скончания века вариться в кипящем масле, то Грегори не стал бы возражать. Кто сказал, что Господь обязан быть справедливым? Господь обязан только быть истинным.

Глядя на светящееся окно, Грегори старался не думать. Хватит с него мыслей. Достаточно. И без того он провел предостаточно времени с КОНом. Все эти размышления, эти расспросы, этот разум. Неудивительно, что он потерпел фиаско. Решил, будто КОН с ним играет, будто проворачивает некую тонкую манипуляцию. Так ведь нет. КОН, как оказалось, старая развалина, даром что человекоподобная, натасканная давать ответы. Вопрос-ответ, вопрос-ответ, вопрос-ответ: слушает, как дребезжат человеческие извилины, гоняя мысль туда-сюда наподобие челнока в ткацком станке. На самом-то деле все не так, рассуждал Грегори. Сначала у тебя возникают вопросы, и ты ищешь ответы. Затем ты получаешь ответы и задумываешься, каковы же были вопросы. В конце концов ты сознаешь, что вопрос и ответ представляли собой единство: первый скрывался во втором. Выключи станок – бессмысленно стрекочущий ткацкий станок человеческой мысли. Смотри на освещенное окно и просто дыши. Запрокинув голову, Грегори вгляделся в пустое черное небо; у себя в голове, за кулисами, он услышал спокойную, приглушенную музыку. Какой-то духовой оркестрик играл тихо, однако в любую секунду мог загрохотать. Мотив, никогда прежде не слышаный, казался знакомым. Дыши, просто дыши; вглядывайся в освещенное окно – и просто дыши…

Что же до Джин, та, в свой черед, глядела из окна вниз, на темную фигуру, в которой узнавала своего сына. Как быстро, как легко сумела она дать ответы на три его вопроса; уж он-то счел ее весьма уверенной в себе. Но эта уверенность отчасти была не более чем родительской привычкой. Теперь, воздев глаза к бархатисто-черному небу, она ненадолго лишилась своей уверенности. Не исключено, что вера была сродни ночному зрению. Ей вспомнился Проссер в своем «харрикейне»: черный самолет в черной ночи, красный отблеск на лице, взгляд пилота в иллюминатор. Если бы свечение приборов было дневных цветов – зеленого с белым, Проссеру отказало бы ночное зрение. Он бы не заметил нештатную ситуацию, он бы вообще ничего не заметил. Очевидно, то же относится и к вере: либо подключили правильную приборную доску, либо нет. Это конструктивный признак, потенциал, не имеющий отношения ни к знаниям, ни к интеллекту, ни к проницательности.

Но с верой или без веры, те же самые три вопроса кружили, как бесприютные грачи в тревожном небе. На каком-то этапе жизни этими вопросами задается каждый, пусть второпях, пусть легкомысленно. Самоубийство? Кто хотя бы на миг не предавался головокружительному волнению, заглядывая в пропасть? Как там Олив Проссер, впоследствии Редпат, высказалась о Томми? Всегда одним глазком заднюю дверь высматривал. Пожалуй, люди в большинстве своем трактовали это высказывание одинаково: для собственного спокойствия убеждался, что в случае чего можно будет сделать ноги. В истекшие месяцы ее начинало трясти от мысли о столетнем юбилее, когда Грегори станет метаться по улицам, чтобы собрать горстку каких-нибудь лжегостей, которые, сгорая от любопытства, будут поднимать бокалы и горланить: «Чтоб ей жить еще сто лет!» Не лучше ли, время от времени задумывалась она, с веселым лукавством уклониться от роли помпезной долгожительницы и куда-нибудь ускользнуть между девяносто девятью и ста годами? Сколько лет было самому старому известному самоубийце? Надо было попросить Грегори выяснить это с помощью Памятливого Ума. Впрочем, в таком случае он стал бы делать слишком уж мрачные выводы.

Что же касается двух других вопросов… Джин взяла себя в руки. Конечно, религия – это чушь; конечно, смерть абсолютна. Неужели вера и впрямь подобна ночному зрению: неужели верующие заглатывают таинства с такой же готовностью, с какой летчики-истребители в свое время уплетали морковь? Нет, это все фантазии. Однако религия напомнила Джин еще одну историю Томми Проссера: как, удирая над Северным морем от пары сто девятых «мессеров», он услышал пулеметную очередь. Петляя, он резко ушел вверх и скрылся от врага за облаком. Тут снова затарахтела та же очередь, и Проссер сообразил, в чем дело: от страха он вдавливал гашетку, большой палец по-прежнему лежал на кнопке – стрельба велась из его собственных орудий: он пугал себя их треском. Джин казалось, что