Читать «Автобиография супербродяги» онлайн

и надо ли говорить, что моя челюсть отвисла до неприличия, когда незнакомый скотник как ни в чем не бывало положил протянутый огрызок себе в карман.

Мы с Кокни приятельствовали, но даже со мной он сыграл шутку, которая по-хорошему должна была нас навсегда рассорить. История случилась незадолго до описанной выше. «Табак, ложка, нож, вилка, тарелка – ничего не забыл?» – как-то утром в конторе спросил меня Кокни, узнав, что меня взяли на рейс в Лондон. «Всё на месте, – ответил я. – И картишек новая колода – скрасить время на борту». Хотя в плавание нам было не вместе, Кокни обрадовался моей расторопности.

«Дай поглядеть», – попросил он. Он подержал карты какое-то мгновение, только поднес к окну, чтобы лучше рассмотреть – я уже говорил, что он был совсем слепой. Вскоре лондонский экипаж кликнули на выход. Второпях попрощавшись с Кокни и остальными, я покинул контору. На второй день плавания, когда выпал часок с лишним отдыха, стали спрашивать, у кого есть карты. Я извлек коробку с новой колодой, и, разбившись на пары, мы уже предвкушали скромное удовольствие… Увы! Из новенькой коробки выпала старая, грязная, засаленная колода, конечно же, неполная – естественно, ни о какой игре не могло быть и речи. Я вмиг вспомнил ту историю у окна. Своей маленькой проделкой Кокни обрек восемь человек на без малого две недели страданий – от ближайшей новой колоды нас отделяли тысячи миль океана.

В уже помянутое плавание с Кокни с нами на борту был Донован – скотник, воровской прытью почти не уступавший моему знакомцу. На самом деле все скотники – воры, и тот, кто, сходя с корабля, жалуется, что у него украли бритву, скорее всего, уже прикарманил чей-то нож, расческу или мыло. На второй день на берегу, недосчитавшись перочинного ножа, я прямо и дерзко заявил Кокни, что, как бы я ни восхищался проворством его рук в чужих карманах, я и подумать не мог, что он покусится на карманы своего старого приятеля. «Я и не покусился, – сказал он. – А какой был нож?» Я рассказал, и он, попросив меня больше никому не говорить, сказал, что постарается найти. Он нашел, а назавтра разгневанный Донован орал: «Кто обшнырил мою койку и спер мой нож?» Чуть позже у меня исчез кусок мыла. Решив не делать шума из такого пустяка, я попросил мыла у Кокни и – вместе со строжайшими предписаниями тотчас вернуть и не показывать этим ворам… получил в долг собственный кусок мыла.

Столь незабываемого, увенчанного трофеями плавания у Кокни еще не было и, надо полагать, не будет. Мы околачивались в Ливерпуле – Кокни, Донован и я – и, как водится, пили. Один незнакомец, поняв по обрывкам нашей беседы, что мы из Америки, пригласил нас выпить, и вскоре мы узнали, что он сидит без работы и очень хочет, но не может поехать в Америку. «Проще простого, – сказал Кокни. – Положись на нас и ни о чем не думай. Отходим в четверг, поедешь зайцем. Не волнуйся, вашего брата я на своем веку перевез немало». «Огромное спасибо», – сказал наш новый приятель. На том и порешили.

В четверг Кокни поднялся по трапу, таща увесистый мешок с поклажей нашего зайца. Когда помощники капитана пришли проверять кубрик, заяц, естественно, скрывался где-то на корабле, а затем благополучно отсиделся в кубрике, пока они осматривали остальной корабль – и всем это замечательно дирижировал Кокни Мор. Поскольку в открытом море офицерских осмотров не бывает, заяц мог вздохнуть спокойно, а ночью даже выходить на палубу подышать свежим воздухом. Правда, оставалась американская таможня. Но Кокни сказал, что опасность так мала, что ее можно не брать в расчет.

Таким образом, в одном кубрике сошлись увесистый мешок с поклажей и два маститых вора – Кокни Мор и Донован. Понятно, совсем скоро бедный заяц запричитал, что его обобрали до нитки. Мое участие было гораздо скромней: я одолжил у него книгу, как по мне, для него заумную, и думал не возвращать, если он не вспомнит. Но, услышав список украденного, я сжалился, нашел в себе совесть и книгу вернул. Так куда же, спросит читатель, делись его часы и цепочка, рубашки и щетки для одежды, куда запропастился его ремень, бритва, маникюрные ножницы и еще множество нужных вещей? Всё это оседало в карманах и под койкой Донована – и Кокни, казалось, раздосадованный своей нерасторопностью, скрепя сердце, как и подобает честному вору, наблюдал за вереницей побед своего более ловкого соперника.

Плыть оставалось сутки, когда, войдя в кубрик, я увидел, как побледневший Донован лихорадочно обшаривает лежанку Кокни Мора. «Прикинь! – сказал он. – Этот мерзавец Кокни ободрал меня как липку!» Значит, это был план. Позволить Доновану сделать всю грязную работу: красть у бедолаги вещь за вещью, улучая всякое удобное мгновение, позволить одну неделю чувствовать себя победителем и тешиться награбленным, а после одним выпадом всё награбленное стянуть. Изюминка же плана заключалась в том, что у Донована не было ни единого шанса Кокни переограбить, так как увесистый мешок тотчас перекочевал в матросский кубрик под койку приятеля Кокни, который получил наказ смотреть за ним в оба, пока все скотники – по словам Кокни, «те еще ворюги» – не сойдут на берег. Сработано было великолепно и продумано до конца: поруганный и почти отчаявшийся Донован питал еще надежду силой отобрать всё добро в порту, но, увидев, что соперник, как и он сам, сходит на берег с пустыми руками, усомнился, в самом ли деле верх над ним одержал Кокни, а Кокни защитил свою воровскую корону и на этот раз.

Глава XIII

Канал

Из Балтимора, на этот раз в одиночку, я совершил бросок в сторону Чикаго, где в то время строился канал – насущная торговая артерия между великим континентальным городом и Атлантическим океаном.

И американская шваль, и европейские подонки – на строительство канала слетались все, кто гнушался постоянной работы и жаждал легких денег (платили здесь и вправду хорошо), – жили по схеме «каторга – зарплата – загул». Встречались и те, кто рассматривал работу на канале как трамплин для более высоких целей. А так как после месяца изнурительного труда почти каждый нуждался в хотя бы недельном отдыхе, все они сбивались в ватаги. И ладно бы один трудовой люд. К несчастью, берега канала кишели и ватагами другого рода – тех, кто не искал работу, но зачем-то слонялся от лагеря к лагерю. На что же они, спрашивается, жили? Попрошайничать здесь, где каждый пошлет тебя копать канал, было бессмысленно. Вероятно, ответить на этот вопрос