Читать «Кенигсберг» онлайн

и рисует что-то в своём блокноте: залы, станки, дымы из труб, и — я заглянул — маленьких человечков с линейками. У неё будущее нарисовано честнее, чем у моих министров: у всех человечков есть лица.

— Дяденька, а тут дым какой? — спрашивает она у мастера.

— А какой попросят, барышня, — добродушно отвечает старик. — Ежели печи прямые — дым чёрный. А ежели с тягою новой, какую барин-инженер учинил, — серый и лёгкий. Мы тут всё переучим, дай срок.

— Дай срок, — повторяет Варвара и записывает. Она записывает «дай срок» так, будто это название какой-то важной войны.

Между тем Юсуповы и Бакихановы уехали дальше по городу, и оказалось, что Николай Борисович нашёл почти Кавказ прямо в столице. Точнее, не нашёл — вернул. Вечером они являются ко мне, сияющие, как золотые монеты, и Николай не может усидеть на стуле.

— Смотрите, — говорит он нам в вечере, размахивая руками. Его лицо — как у дипломата, у которого только что сдан контракт и только что начинаются проблемы. — Квартал на Васильевском, у рынка: грузинские лавки, персидские ковры, бакинские пряности, татарские хлебы. И — татарский двор, татарские лавки, мулла, ханские посланники. Всё это есть, это просто никто не сложил в одну полку. А если сложить?

— Сложишь — и развалятся, — спокойно замечаю я. — Полки складывают по одному полотну, а люди — по одной вере в три смены.

— Потому и не полки, — отвечает Николай. — Двор. Один общий двор, а внутри — свои улицы. Свои тёплые сени. Своя лавка в конце. Пусть татарский мальчишка знает, где грузинская пекарня, а грузин — где бакинский кофейник. Пусть будут друг другу не чужие, а соседи.

Малик Мухаммад-хан Бакиханов, спокойный, кивком подтверждающий, говорит:

— Это будет не квартал. Это будет посольство, которое само торгует.

— И само вели себя, как посланники, — добавляет Елизавета Борисовна Юсупова. Она стоит рядом с братом и смотрит на меня ровно, спокойно, с тем взглядом, в котором я давно вижу и преданность, и понимание: она знает, что я — не обычный. — С тридцати сторон двора.

— С тридцати? — переспрашивает Малик.

— С тридцати, — говорит Елизавета Юсупова. — Если в этом дворе встретятся города с тридцати берегов, кто станет ехать в Бухару за пропиской? Бухара сама поедет сюда.

Лейла Бакиханова, тихая, красивая, с взглядом, который запоминает людей, улыбается. Она редко улыбается на людях. Когда улыбается — все вокруг почему-то замолкают на полсекунды. Меня она смотрит ровно дольше, чем других, но никогда не дольше, чем нужно. Это редкий дар: не показать, сколько видишь.

— Согласен и я, — говорит она тихо, и я вдруг понимаю, что Малик и Николай уже всё решили вполголоса ещё до этого разговора, а Лейла просто записала согласие в их общий счёт.

— Государство в государстве, — говорю я. — Хорошо. Но осторожно: пусть торгуют. Пусть говорят. Пусть кормят друг друга. Но пусть никто не ставит свой крест над чужой крышей.

— Мы помним, — отвечает Николай Юсупов.

— Мы всегда помним, — говорит Малик. И добавляет, помолчав: — Только пусть у двора будет своя старшина. Общая. Из трёх — по одному от веры. Пусть сами выберут. Тогда крест над крышей и не понадобится: над этим двором будет стоять голова.

— Голова, — повторяю я. — Хорошая мысль. Дай ей имена к весне.

— Дам, — говорит Малик. Он не улыбается. Он просто уже всё просчитал.

И я верю им. Я, вообще-то, верю не всем. Но этим — верю.

_____________________________________________________

Вечер. Все ушли. Стало тихо так, что слышно, как на улице скрипит снег — и кто-то дальний, поздний, смеётся мёрзлым смехом; наверное, пьяный купец или счастливый солдат, а может, это одно и то же. Анна сидит у окна, и рыжие волосы её горят в свете свечей. Я подхожу и встаю рядом. Смотрю в окно. Там — Мойка, тёмная, лунная, ровная. По льду идёт часовой в белом, как будто его нарисовали последним и забыли стереть.

— Тяжело? — спрашивает она тихо.

— Нет, — говорю я. — Скучно было. Теперь — не скучно.

— Вовсе не скучно, — соглашается она и смотрит на меня. — А страшно?

— Страшно, — отвечаю я. — Немного.

— Немного — это сколько?

— Столько, что не сойти с ума.

Она берёт меня за руку. Рука маленькая, тёплая, твёрдая. В этой руке больше моён империи, чем в любом приказе: она держит меня на том берегу, куда я сам никогда бы не доплыл.

— Дан.

— Ага?

— У тебя всегда так: много думать, мало говорить. Ты скажи.

— Я скажу, — говорю я. И вдруг всё в голове смешивается: станция, роботы, колбаса, Локи, Нэйро, кубинские пираты, единороги, Суворов, пятнадцать сотен-эскадронов. Всё это вдруг тяжко и легко одновременно. — Всё получится, Анна. Не потому, что я гений, а потому, что ты рядом. И потому, что мы оба — не слабые. И потому, что нас трое, если считать. Хотя, — добавляю я и усмехаюсь, — я, может, и один.

— Трое, — поправляет она. — Ты, я и Нэйро.

— Нэйро считает, что нас трое. Но она и себя так считает, — отвечаю я.

— А Нэйро сейчас что делает?

— Считает. Она всегда считает. Иногда мне кажется, что она скучает по нашим скучным разговорам.

— Скажи ей, что я её люблю.

— Скажу. Она ответит, что это иррационально. И будет права. Но всё равно обрадуется.

Мы стоим и молчим. Молчание — тоже разговор, я это узнал уже на многих жизнях. Это самый честный диалог: в нём нельзя соврать.

— Дан, — говорит она наконец.

— Ага?

— Ты меня любишь?

— Всегда, — говорю я. — И всегда в настоящий момент.

— А в завтрашний?

— В завтрашний — тем более. Завтра у меня сенат по бракам. Надо чем-то себя утешать.

Она шлёпает меня ладонью по плечу — легко, по-своему, — и тут же кладёт голову мне на плечо. Всё в этом мире вдруг становится простым, тихим, живым и человеческим — и я, промозглый, огромный, полуразрушенный демиург, сияю как школьник.

— Всё получится,