Читать «Кенигсберг» онлайн

и так во мне уверен. Лев вообще спрашивает тихо: у него голос заводской, его экономят.

— Артиллерия — отдельно. На базе резервной артиллерийской дивизии в Петербурге: девяносто шесть единорогов, три тысячи человек, обучаемых — шестьсот офицеров и триста наводчиков. Ежегодный выпуск — сто пятьдесят офицеров и столько же наводчиков. И учебно-боевые полки иррегулярного типа: казаки, степняки, гусары, снайперы, егеря. В четырёх ударных корпусах и восьми резервных — по девятнадцать тысяч каждого типа. Всего девяносто пять тысяч. Офицеров нужно четыре тысячи восемьсот. Но иррегуляры — на службу по схеме три-три-три-три: три года службы, три года на земле, три года в патрулях, три года в резерве. Итого контингент — триста восемьдесят тысяч человек, и офицеров — девятнадцать тысяч. Выпуск — полторы тысячи офицеров иррегуляров в год, по пятьсот в Киеве, Москве и Петербурге. Учебно-ударный полк иррегуляров — пять батальонов по двести человек.

Тишина. Снег за высокими окнами сыплется беззвучно, будто и он ждёт реакции. Потом Долгоруков-Крымский поднимает глаза:

— Триста восемьдесят тысяч, ваше Величество.

— Триста восемьдесят тысяч, князь.

— И вы это собираетесь кормить.

— Я это собираюсь кормить. — Я смотрю на него ровно. — Армия в городах, численностью от полка до бригады — от одной до пяти тысяч человек. Она несёт деньги в этот город. Она обеспечивает порядок. Она помогает со стройкой — мосты, дороги, здания. Полк в городе — это не расход, это кошелёк и кузня сразу. Вы понимаете?

Он понимает. Все понимают. Но молчат, потому что это слишком много, слишком быстро и слишком правильно. Есть такое в старых людях: им проще возразить против глупости, чем против того, что страшно и верно. С глупостью они воевали всю жизнь. С верным они ещё не встречались.

И я тут добиваю:

— Господа, а мне кто-нибудь может сказать почему у нас офицеры ходят в английском сукне и пьют французское вино? А их жены носят французские парчу и шелк?

В зале повисло молчание, а я продолжаю:

— И еще – а кто-нибудь знает носят ли английские офицеры и их жены что-либо кроме английского? И пьют ли?

Молчание сгущается, я уже отнял всякое непотребство вроде париков и штанов в обтяжку, а теперь….

И я продолжаю:

— Я подготовился, запросил цифры у сената и некоторые прогнозы. Итак господа – экспорт России составляет четырнадцать млн. рублей, импорт двенадцать, все хорошо вроде, но. Всегда есть но. Мы покупаем сейчас на шесть миллионов в год - сукно, шелк, ткани, сельдь, вино. Мы все это можем заменить своим и сэкономить половину – Крым, степи, Кавказ. Мы можем нарастить поставки, мы можем развить мануфактуры и в этом нам поможет та самая армия, которую надо кормить.

Я снова замолчал и смотрел на них, а они переваривали эти цифры и наконец я закончил свою речь:

— Кто не кормит свою армию, кормит чужую. Кто не жалеет на свою армию, тому она потом все возвращает…

Кто-то в дальнем углу уже что-то шепчет соседу — я читал по губам: «а монетки? кто это считает?» И это, между нами, разумный вопрос. Монетки есть. Не в том объёме, в каком хотелось бы, но есть. И дальше будет больше. И те, кто считает монеты у меня за спиной, мне пока даже полезны: пока они считают, они не врут.

— Принято? — спрашиваю я.

— Принято, — говорит канцлер Шереметев за всех.

— Принято, — эхом откликается зал.

И только Суворов не соглашается сразу. Он встаёт, одёргивает мундир и говорит:

— Ваше Величество, — гремит он, — солдат не только мушкет, солдат и лопата, и тяга, и мышь в сапоге. Вы всё это придумали прекрасно. Но я хочу к вашим училищам. Я хочу к вашим мальчишкам.

— Хотите, — говорю я. — Вам и придётся.

Он усмехается. У него усмешка как у ремесленника, увидевшего первый инструмент заказчика.

— И ещё, — добавляю я, когда зал уже встаёт. — Полки несут деньги в город. Значит, пусть у офицеров будет одна обязанность сверх службы: раз в месяц — школа для солдатских детей и городских мальчишек. Читать, считать, стрелять. Не войсковая подготовка — арифметика и буквы.

— И мыши, ваше Величество? — осведомляется Суворов.

— И мыши, Александр Васильевич. Но буквы сначала.

__________________________________________________

Строгановы нашли мануфактуру. Это я узнаю уже к обеду, причём узнаю Дарка, бегом, с шапкой набок: «Дан, там Строгановы со шнайдерами на Литейной, купцы себя не помнят!» Купцы, действительно, себя не помнили — я подъехал посмотреть.

Александр (тот что Захарий) Николаевич, спокойный, как весенний лёд, и его племянница Варвара — любознательная, с карандашами в кармане и одним глазом всегда на картах, — вытащили из дому Яна и Софу Шнайдеров и рванули по городу смотреть, что растёт и где платёжеспособно. Рядом крутился мастер, старик с руками, похожими на корни старого дерева, и рассказывал про станы.

— Смотрите, — говорит Строганов и показывает на длинное каменное здание у Невы. — Тут можно полотно. Тонкое, сукно, парусину — всё.

— Дорогое, — отвечает Ян Шнайдер. Он уже покрутил в голове цены на камни, лес и железо, и лица у него, как обычно, три одновременно: одно считает, второе сомневается, третье мечтает. — Дорогое, но выгодное. Смотрите: канат — из льна. Полотно — из льна. Паруса — из льна. И это всё в одну мануфактуру, в один обхват.

— А у вас, — Софа Шнайдер тихо замечает, — канаты пойдут в Кронштадт и Ригу. Полотно — на Дон и в Астрахань. Парусина — в Архангельск. Это не мануфактура, это государство в государстве.

— Государство, — соглашается Строганов, — но государево. В этом и смысл. Кто владеет полотном, владеет походом. А кто владеет походом — владеет берегом.

— Красиво сказано, — Ян прищуривается. — Скажи это купцам так, чтобы они заплатили.

— Купцам не надо говорить. Купцам надо показать цифру.

— Покажи.

— Хозяйская цифра или казённая?

— Сперва хозяйская. Если окажется, что казённая выгоднее, я тебя не засужу. В первый раз не засужу.

— Прежде чем судить тебя, я проверю, не ты ли подменил цифру, — спокойно отвечает Строганов, и Ян расцветает: вот это, судя по всему, комплимент.

Варвара Строганова смотрит на них широко раскрытыми глазами