Читать «Кенигсберг» онлайн

я услышал нечто большее, чем конец сражения, — я услышал начало нового порядка.

Глава 7. Балтика

Данциг. 17 сентября

Данциг пах хлебом и рыбой. Не парадно, не по-столичному — по-настоящему. Запах стоял в воздухе, как только мы вышли из ворот дома на Длугой улице, и я понял, что голоден. Не по-императорски голоден, а по-человечески. Нормально так голоден, как бывают голодны люди, которые вчера провели двенадцать часов в седле, позавчера — в бою, а сегодня наконец проснулись в городе, который не горит и не стреляет.

— Чувствуешь? — сказал я Ане, вдыхая воздух на углу, где Мясницкая улица выходила к реке. — Хлеб. Настоящий. Не сухарь, не армейская галета, а хлеб.

Ана стояла рядом, рыжая, невысокая, в простом платье — не придворном, а дорожном, серо-зелёном, которое она носила в походах. Волосы подвязаны лентой. На поясе — кинжал, потому что без оружия она не выходила даже в дружественном городе. Она смотрела на улицу и молча улыбалась.

— Чувствую, — сказала она. — И рыбу. И что-то сладкое. Пряник?

— Пряник, — подтвердил я. — Точно пряник.

Родька шёл за нами, не ближе двух шагов. Не потому что боялся — потому что привычка. Ушкуйник всегда держит дистанцию, чтобы видеть всё. Родиона Волхова я знал четыре года, и за это время он не изменился: тот же молчаливый взгляд, та же готовность ударить первым, если что-то пойдёт не так. Только шрам на щеке стал бледнее. И рукава рубахи закатаны по-другому — выше, до локтя. Жарко.

За Родькой — пятеро его. Мирон Крюков, здоровый, как амбар, шёл чуть позади и смотрел по сторонам с выражением человека, который готов поднять этот амбар одной рукой. Тихон Леший — наоборот, тонкий, быстрый, почти невидимый: он уже трижды растворился в толпе и возвращался с докладом. Степан Ратманов шёл спокойно, руки в карманах камзола, и прикидывал, как устроены замки на воротах встречных домов. Яков Сивый замыкал, и в его светлых глазах было то, что я давно научился читать: «Пока тихо. Но если будет громко — я буду первым, кто услышит».

Груня и Дарка шли по бокам от Ани. Груня — рослая, крепкая, с вальком на ремне через плечо, потому что вальк она не бросала никогда, даже в Данциге. Дарка — маленькая, быстрая, уже успела вернеесться дважды и теперь докладывала Ане на ухо что-то про дворы и переулки. Феврония шла рядом, молча, и я видел, что она смотрит на дома не как туристка — как швея. Замечала ткань на витринах, кружева, отделку.

— Город живой, — сказала Ана, когда мы вышли к Мотлаве. Вода была мутной, зелёноватой, и по ней скользили лодки, баржи, маленькие корабли. На том берегу — склады, краны, мачты. Данциг был портом. Настоящим, живым, торгующим. Не разрушенным, не занятым — просто работающим. — Город, который не воевал. Почти.

— Почти, — кивнул я. — Мы вошли без боя. Фридрих не решился защищать Данциг. Слишком тонко растянулся, слишком много фронтов. Когда Суворов подошёл с дивизией — гарнизон сложил оружие за два часа.

— За два часа, — повторила Ана. — А Цорндорф шёл целый день.

— Цорндорф — это была битва. А Данциг — это логистика. Фридрих не мог держать всё. Он выбрал Берлин. И потерял и Берлин, и Данциг.

— И Пруссию, — тихо добавила Ана.

— И Пруссию, — согласился я.

Мы прошли по набережной. Солнце было тёплым, апрельски-ласковым, словно осень ещё не решила, что пора становиться холодной. Люди на улицах смотрели на нас — не враждебно, не испуганно, а с любопытством. Русские в Данциге. Солдаты, офицеры, куча людей в незнакомой форме. И — двое молодых, без свиты, без охраны (ну, почти без охраны), которые гуляют как муж с женой.

— Это император? — спросил кто-то по-немецки, не очень громко.

— Нет, — ответил кто-то другой. — Император — старый. Это просто офицер с женой.

Я не стал поправлять. Ана хмыкнула.

— Просто офицер, — прошептала она. — Хорошо быть просто офицером.

— Ещё лучше быть просто мужем, — сказал я.

— Ты никогда не бываешь «просто», — засмеялась Ана. — Ни мужем, ни офицером. Ни просто.

Она была права. Я не мог быть «просто». Даже здесь, на улице чужого города, в простом камзоле, без знаков различия — я был тем, кем был. Наследником Рюриковичей и демиурга, попаданцем и императором, строителем империй и мужем рыжей девчонки с Кубы. Всё сразу. Всегда.

Мы дошли до костёла Святой Марии — огромного, кирпичного, с башней, которая уходила в небо на семьдесят саженей. Ана задрала голову и присвистнула.

— Это повыше, чем колокольня в Пскове.

— Повыше, — подтвердил я. — Но в Пскове звон лучше.

— Ты везде находишь, что у нас лучше, — сказала она с усмешкой.

— Потому что так и есть.

Родька за спиной хмыкнул. Он был из Новгорода, и Псков для него — город-соперник. Но промолчал. Даже ушкуйник знает, что с императрицей спорить о вкусах не стоит.

Мы зашли в костёл. Внутри — тишина, прохлада, свечи. Высокий потолок, как небо перевёрнутое. Витражи — не наши, не православные, но красивые. Ана крестилась по привычке — не на католический манер, а по-русски, щепотью. Груня за её спиной — тоже. Дарка смотрела на витражи и шевелила губами, считая святых.

— Красиво, — сказала Ана тихо. — Чужое. Но красиво.

— Чужое красивое — тоже красиво, — ответил я. — Не всё своё нужно любить. Но своё — нужно знать.

Мы вышли и пошли к рыночной площади. Там было шумно, тесно, пахло всем сразу: рыбой, мясом, хлебом, кожей, специями, лошадьми. Торговцы кричали на немецком, польском, голландском. Голландцы — их было много, датские и шведские купцы — тоже. Данциг жил торговлей, и торговля не остановилась из-за то, что русские вошли в город.

— Вот, — Ана остановилась у лотка, где старая немка продавала пряники. Тёмные, с миндалём, мёдом и корицей. — Вот это.

Она купила пять штук. Раздала: мне, Родьке, Груне, Дарке, Февронии. Мирон, Тихон, Степан и Яков получили по прянику чуть позже, когда Ана заметила, что они стоят в стороне и делают вид, что им не хочется.

— Ешьте,