Читать «Кенигсберг» онлайн

- артиллерийскую бригаду, пехотную бригаду и бригаду особого назначения в составе корпуса, надеюсь сами разберетесь кого и куда.. И пока полковники, но на бригадной должности, это первый шаг, не подведите.

И те только кивнули, они все поняли, это великолепное трио:

Статег Федор, неистовый Алексей и хорезматичный энергетик Григорий...

_______________________________________________________________________________________________

На следующий день бригада и дивизия уходили на Мемель.

Утро было серое, низкое, с тяжёлыми облаками, которые ползли над Кёнигсбергом, словно раздумывая: лить или не лить. Решили — не лить, но намекнуть. Воздух был сырой, плотный, пахнущий прусской осенью — глиной, мокрым камнем, палой листвой и дымом из печных труб.

Колонны тянулись по дороге, поднимая пыль, которая тут же оседала на мундирах, на конях, на лицах. Тысячи ног, тысячи копыт, тысячи колёс — всё это двигалось в едином ритме, как часть одной огромной машины. И эта машина — неумолимая, ровная, тяжёлая — катилась на восток. К дому.

Я ехал в голове колонны, рядом с Анной. Чуть позади — Родька, Фрося, Груня, Дарка. Рядом — ближние, волки и волчицы, молодые, сильные, готовые.

Борис Шереметев, рыжий и горячий, скакал чуть впереди, развлекаясь тем, что обгонял казачьи разъезды.

Михаил Долгоруков ехал спокойно, прямо, с лицом человека, который уже видит конечную цель и просто ждёт, пока до неё доедут.

Николай Юсупов, элегантный даже в походе, ухитрялся выглядеть так, будто едет на званый обед, а не на войну.

Лев Демидов, высокий и мощный, сидел в седле, как влитой, и поглядывал на обозные пушки с выражением хозяина, проверяющего свой товар.

Ефрем Ефремов, гибкий и тёмноволосый, скакал рядом с казаками и, кажется, чувствовал себя среди них лучше, чем в любом салоне.

Петер Крайцер, педантичный и прямой, проверял, чтобы колонна не растягивалась, и раздражался каждый раз, когда кто-то замедлялся без причины.

Николай Черкасский, быстрый и живой, носился вдоль строя, как птица, проверяя фланги.

Дмитрий Кумани, обаятельный и быстрый, разговаривал с кем-то из офицеров и одновременно щурился на горизонт, будто высматривая море.

Малик Бакиханов ехал молча, спокойно, с лицом человека, который привык слушать и ждать.

Сергей Ким — тоже молча, но его молчание было другим: не восточным, не дипломатическим, а северным, молчанием человека, которому не нужно слов, чтобы понимать.

Иван Иванов-младший, высокий и мощный, держался позади, как якорь, и следил, чтобы никто не отстал.

Георгий Багратиони, гордый и горячий, скакал чуть впереди, с тем особым достоинством, которое бывает только у людей, рождённых править.

Александр Строганов, спокойный и собранный, ехал рядом со мной и молча делал заметки в маленькой книжке — я не сомневался, что там уже был расчёт всего маршрута с расстояниями, временем и пунктами остановок.

Ян Шнайдер, темноволосый и импульсивный, что-то яростно считал в уме — вероятно, стоимость всего этого марша.

— Мои волки, — подумал я.

Анна наклонилась ко мне:

— Смотри, — сказала она тихо, кивнув на колонну. — Они идут домой.

— Пока не домой, — ответил я. — Пока в Мемель.

— Но уже домой, — настаивала она. — Они чувствуют. Каждый шаг — ближе.

Я посмотрел на колонну. На лица. На спины. На лошадей. На пушки, которые катились по дороге, тяжёлые и неотвратимые, как судьба. Она была права. Они шли домой. Может быть, не все знали это словами, но все чувствовали телом. Шаг за шагом — ближе.

Казаки шли авангардом, рассыпавшись по обоим сторонам дороги, как сеть, как живой заслон. Калмыки — чуть дальше, на флангах, их низкорослые, выносливые лошади неслись лёгким, ровным галопом, который могли держать часами. Гусары — позади, яркие, шумные, с их бессмертной привычкой петь в дороге. Драгуны — в середине, тяжёлые, основательные, как броня колонны. И пехота — тысячи ног, тысячу пар сапог, стучащих по дороге в едином ритме, который слышен был, кажется, на весь восток Пруссии.

Кёнигсберг остался за спиной. Его шпили, его красные черепичные крыши, его каналы и мосты, его университёт и казармы — всё это уменьшалось, таяло, сливалось с горизонтом. Город, который мы взяли, который держали, в котором решали судьбы. Город, который теперь оставался за нами — с гарнизоном, с Фермором, с тринадцатью тысячами солдат, которые останутся здесь и будут ждать, пока их не позовут дальше.

А впереди — Мемель. Прибалтийское княжество, дом Донов, наместник Суворов. Маленький портовый город на краю Балтики, где пахнет рыбой, смолой и морем. Там — паромы, лодки, корабли. Там — следующий шаг. Там — Россия.

Дорога вела вперёд, и каждый удар копыт, каждый шаг сапога, каждый скрип колеса отдавался в груди не просто эхом, а обещанием. Мы шли домой. Не все. Не сразу. Но мы шли.

И внутри, там, где билось слово «император», теперь билось другое: «домой». И оно звучало теплее.

Глава 17 Здравствуй Мемель

Октябрь 1762 года.

Мемель.

3–6 октября.

Холодный ветер гнал по небу рваные тучи, и солнце, едва пробивавшееся сквозь них, казалось бледным пятном — будто стыдилось светить в такой промозглый день. Я сидел в седле, чувствуя, как под кожей гуляет привычное напряжение — то самое, что всегда приходило перед большим делом. В груди шевелилось что-то острое, нетерпеливое, будто само время торопило вперёд. Под сапогами хрустела сухая трава, прибитая ночными заморозками, а воздух пах дымом далёких деревень, солью Балтики и сырой кожей сёдел — запахом долгого пути, который наконец подходил к концу.

— Держим темп, — бросил я Юсупову, который ехал рядом, привычно собранный, с лицом, будто высеченным из камня. — Ещё пара вёрст — и Мемель покажется.

Юсупов кивнул, не сводя взгляда с дороги. Его спокойствие всегда действовало на меня отрезвляюще — как ведро ледяной воды в жаркий полдень. В нём чувствовалась та самая твёрдость, которую не сломить ни ветром, ни тревогой, ни даже моими собственными сомнениями, что порой накатывали тяжёлой волной.

Анна, чуть позади, натянула поводья, придержала лошадь и, наклонившись ко мне, улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось. В её глазах плясали искорки, будто она видела не серую дорогу, не промозглую осень, а что-то своё, тёплое и далёкое.

— Ты опять думаешь о престоле, — сказала она тихо, чтобы слышал только я. — А надо думать о том, как не окоченеть до вечера.

Я хмыкнул, но в груди потеплело, и даже ветер будто стал чуть менее колючим.

— Окоченеть не дам, — пообещал я,