Читать «Кенигсберг» онлайн

отправить пакетботом в столицу. Обеспечить, немедленно.

Румянцев кивнул — коротко, делово, как человек, которому сказали ровно то, что он хотел услышать:

— Сделаем.

Суворов чуть прищурился:

— Сто судов. Это немало. Фридрих не пожалеет?

— Пожалеет, — ответил я. — Но позже, а потом не пожалеет. А сейчас ему нужны деньги и пенька больше, чем корабли. Балтика — не навсегда. А вот пустая казна — это надолго. И еще, с весны мы начнем активно работать, с Пруссией, под его контролем, полторы тысячи судов, а у нас огромное количество товаров, мы поможем друг другу, зачем воевать...?

Суворов хмыкнул. Это было почти смехом — для него.

— Разумно, — сказал он. — Тогда я — к дивизии. Смотр и выпуск.

Я кивнул:

— Иди. Я — за тобой.

Теперь оставалось самое важное — смотр и выпуск.

___________________________________________________________________________________________________

Кенигсберг.

25 сентября 1762 года

На плацу гвардейцы первой ударной дивизии стояли ровно, без лишней суеты. Пять тысяч человек — и каждый из них знал, что сегодня решается не просто судьба званий, а судьба всей кампании. Они смотрели не напряжённо, а с интересом — как люди, которые готовы к переменам и ждут их. Это были не новобранцы, не парадные статуи. Это были бойцы, прошедшие Пруссию, Цорндорф, Кунерсдорф, Кольберг. Они знали, что такое кровь, что такое холод, что такое марш по грязи в три часа ночи. И они знали, что такое награда — настоящая, не на бумаге.

Сентябрьское солнце стояло низко, и тени от людей ложились длинными полосами на утоптанную землю плаца. Пахло кожей ремней, оружейным маслом, конским потом и — едва уловимо — тем особым запахом, который бывает только там, где собралось много людей, ждущих чего-то важного. Запах ожидания.

Я поднялся на помост. Плац был передо мной, как раскрытая книга. Пять тысяч лиц. Пять тысяч пар глаз. Я не мог разглядеть каждый, но чувствовал их — как единое существо, которое дышит, ждёт, надеется.

Анна стояла чуть в стороне, с ближними. Я видел, как Мария Шереметева, рыжая и стремительная, шепчется с Груней — обе, наверное, уже прикидывали, сколько раненых будет после марша. Михаил Долгоруков, холодный и собранный, стоял неподвижно, сложив руки за спиной, и смотрел на строй с выражением человека, который мысленно уже расставляет всех по полочкам. Борис Шереметев, тоже рыжий, тоже горячий, еле стоял на месте — ему хотелось в седло, в движение, в бой.

Я заговорил. Без бумажки, без подготовки — от сердца, как умел.

— Братья, — сказал я, и это слово прозвучало не церемониально, а по-настоящему, как обращение к людям, с которыми я прошёл одно лето, одну осень, одну войну и ещё пройду немало. — Вы служили честно. Вы стояли там, где было нужно. Вы не отступили, когда другие могли бы. И я помню это. Я не забуду.

Тишина. Та самая, которая бывает, когда люди слушают не ушами, а всем телом.

— Сегодня мы выпускаем тысячу офицеров, — продолжил я. — Тех, кто готов взять на себя больше. Не потому, что они лучше других. А потому, что время пришло. Армия растёт, война кончается, впереди — мир. И мир требует не меньше, чем война. Может — больше.

Я обвёл взглядом строй. Они слушали. Пять тысяч человек слушали — и в этой тишине было больше согласия, чем в любом крике «ура».

— Поздравляю вас с новыми званиями, — сказал я. — И тех, кто уходит, и тех, кто остаётся. Все вы — одно. И это одно — сила России. И еще, это первый шаг, в столице будет второй, империя не забудет никого и теперь так будет всегда.

Часть строя сделала шаг вперёд. Ровно, слаженно, как единое целое — тысяча человек, тысяча новых офицеров, которые в этот момент перестали быть гвардейцами и стали тем, кем должны были стать: командирами, на которых ляжет ответственность за тысячи жизней.

Я поздравил каждого. Не рукопожатием — это было бы долго. Взглядом. Кивком. Коротким словом, если получалось. Кто-то улыбался, кто-то сиял, кто-то стоял каменно, не показывая эмоций, но в глазах у всех горело одно и то же: гордость и страх. Гордость — потому что заслужили. Страх — потому что теперь отвечают за других.

А затем я представил их новых командиров. Каждое имя звучало, как удар колокола — ясное, весомое, обещающее:

— Второй ударный корпус — Рига. Пётр Семёнович Салтыков, генерал-фельдмаршал!

Головы повернулись. Салтыков — имя, которое знали все.

— Третий ударный корпус — Минск. Пётр Иванович Олиц, генерал-поручик!

— Четвёртый ударный — Киев. Пётр Дмитриевич Еропкин, генерал-поручик!

— Первая дивизия — Кёнигсберг. Виллим Виллимович Фермор, генерал-аншеф!

— Вторая дивизия — Вильна. Александр Ильич Бибиков, генерал-майор!

— Первая дивизия — Минск. Василий Иванович Вильбоа, генерал-поручик!

— Вторая дивизия — Лемберг. Густав Густавович Берг, генерал-поручик!

Каждое имя — как клятва. Каждый командир — как обещание. Я видел, как молодые офицеры слушают, запоминают, впитывают. Они уже понимали: эти имена — их будущее. Эти люди — те, под кем они будут служить, и те, кто ответит за их жизни.

И я снова сказал, вновь повторил:

— И ещё, — и голос мой стал тише, но от этого — весомее. — Это первый шаг на большом пути. Не последний. Но первый. И мы его сделали. Вместе.

Плац отозвался тишиной — той самой, которая бывает перед бурей. Не тишиной пустоты, а тишиной наполненности. Когда люди уже всё поняли и ждут, что будет дальше.

Я сошёл с помоста. Анна подошла, взяла меня за руку — коротко, крепко, по-свойски. Её ладонь была тёплой и шершавой — от меча, от поводьев, от работы. Ладонь не придворной дамы, а бойца. И это была лучшая рука, какую я мог держать в этом мире.

— Хорошо сказал, — шепнула она.

— Я старался.

— Ты всегда стараешься. Только иногда слишком много.

— Это ты сегодня слишком много, — фыркнул я.

— Нет, — она улыбнулась. — Я ровно столько, сколько нужно. Пошли. Нам ещё в Мемель.

А я кивнул и подозвал Суворова:

— Александр Васильевич - Орловых ко мне.

Еще мгновение и это трио уже стояло, они немного в непонимании, а я улыбнулся и произнес:

— Господа, я ничего не забыл, я все помню. Планы не изменились, ваши назначения отдельные и они будут в столице, дивизия будет переформатироваться и Вы готовьтесь принять