Читать «100 великих криминальных драм XIX века» онлайн

ни воды в желудке. Зато были обнаружены обширные кровоподтеки в грудных мышцах, на плечах, спине, пояснице и на обеих голенях. Голову покрывали синяки.

Предположение о несчастном случае было почти сразу отвергнуто, а учитывая, что украшения сняты не были, полицейские сразу заподозрили, что это внутрисемейное дело. Все время говорилось о том, что Нина брезговала купаться в довольно грязной и бурной реке, что ей не нравилось присутствие на другом берегу купающихся мужчин, что она, наконец, была слишком благоразумна, чтобы ночью спускаться с утеса и лезть в реку. Да и одежда ее оказалась чистой. А значит, ей помогли исчезнуть, и очень вовремя, когда речь шла о разделе имущества.

Возможным мотивом стал лес

Поскольку князь Шервашидзе находился далеко, первыми подозреваемыми оказались братья Чхотуа – Николай и Давид. Давид был управляющим Шервашидзе, что давало ему неплохое жалованье в 1200 рублей. Николай являлся молочным братом князя, то есть практически родственником. Прислуга вспомнила впоследствии, какие полные ненависти взгляды Давид и Николай бросали на Нину, решившую взять себе лесные угодья в селении Дрэ и назначить другого управляющего. Дело в том, что Давид Чхотуа рассчитывал вырубить лес и продать его, а Нина спутала все его планы. Правда, она великодушно предложила поменяться и дать ей другой надел или кинуть жребий, но Георгий Шервашидзе не пожелал. Лакей показал, что Шервашидзе остался недоволен разделом и уехал, не допив чай. Так или иначе, но Нина лишила Давида его дохода и даже пошла знакомиться с местными жителями и представила им своего нового управляющего Александра Сулханова. А Давид с ненавистью смотрел на них обоих. Для него это была катастрофа. Уже начатую им вырубку новая владелица запретила. Помните другую историю с вырубкой – из пьесы Чехова? «Вишневый сад теперь мой!»

В общем, некстати заявившаяся русская дамочка не нравилась ни Шервашидзе, ни его управляющему. Это породило в городе слухи, что сам деверь ее и заказал – чтобы не делиться наследством жены: как известно, меньше наследников – больше кусок. Очень умно было обеспечить себе алиби и поручить все управляющему и его брату.

А Давид вел себя по меньшей мере странно. Зачем-то он сказал, что вечером 22 июля покупал в аптеке хинный порошок и пластырь, а потом в лавке приобрел шарф и галстук, после чего ужинал в гостинице «Европа» и вернулся домой в четверть одиннадцатого. Но в аптеке он не был, галстук и шарф купил днем раньше, а значит, он был неизвестно где в момент исчезновения и убийства. Объяснить, где он был, Давид не пожелал. Не понравилось полицейским и то, что после задержания прислуги Давид пытался разговаривать с арестованными по-грузински. Что он им сказал, полицейские не поняли, и это их насторожило.

Адвокаты меняются

Братья Чхотуа ни в чем не признавались, но это уже не имело значения. Их хотели осудить. Тем более что из Давида и Николая упорно делали нигилистов и бунтарей. В июле 1877 года состоялся суд присяжных. Адвокатом Чхотуа был кутаисский присяжный поверенный Н.В. Орбелиани. Он был и молодым, и неопытным в таких делах, но являлся родственником Шервашидзе.

Главными виновниками считались Давид и Николай Чхотуа, а домашнюю прислугу привлекли за соучастие и укрывательство. К тому же звучала формулировка «взаимное соглашение». Учитывая, что убита была незамужняя и очень родовитая княжна, молодая женщина, общественное мнение было настроено против обвиняемых.

Однако происходит странная вещь. Притом что прислуга князя не отказалась от своих показаний, сама безутешная мать Варвара Туманова вдруг сообщила, что ее дочь любила рискованные поступки и вполне могла отправиться к реке поздним вечером.

Почему вдруг она, да и ее служанка начали невольно оправдывать братьев? Не было ли это вызвано давлением на вдову, например, со стороны ее зятя? А после этого начались проверки тюрьмы, и выяснилось, что заключенных содержали в ненадлежащих условиях и оказывали на них давление. Габисония вообще был назван «библейским Лазарем» за его страдания. Значит, и показаниям прислуги верить было нельзя. И тут у Давида чудесным образом появилось алиби: он оставлял портному брюки. Почему портной только теперь об этом вспомнил? Почему управляющий раньше об этом не сказал? Совершенно очевидно, что все это было удачно подогнано к недостаточно подготовленному процессу.

В.Д. Спасович. Художник И.Е. Репин. 1891 г.

Единственное, что осталось от обвинения, – это судебно-медицинская экспертиза. Именно ее не смог обойти Орбелиани. Тело попало в воду мертвым, а значит, это убийство. Присяжным этого оказалось достаточно. Давида Чхотуа приговорили к 20 годам каторги, Габисонию – к 10 годам, остальных оправдали.

Но на этом дело не закончилось. Орбелиани и Шервашидзе пригласили в качестве защитника Давида самого В.Д. Спасовича – либерала, бунтаря, вольнолюбивого оппозиционера. Но это была лишь внешняя сторона дела. На самом деле у Спасовича было то, что ненавидел Ф.М. Достоевский. Именно о таких адвокатах он писал в своем «Дневнике писателя». Это были выдающиеся творцы и талантливые витии, которых занимала только собственная слава и собственное мастерство. Судебный процесс для них был не способом установить истину и восстановить справедливость, а всего лишь поединком с противником, в котором победа – главная награда. Достоевский писал о таких адвокатах, что они оправдывают негодяев и часто становятся причиной гибели других людей. Речь идет о процессе Кроненберга, который сильно подпортил репутацию Спасовича, ведь там ему пришлось защищать человека, истязавшего розгами семилетнюю дочь. Для Достоевского насилие над детьми было непереносимо, потому что он сам испытал подобное в детстве: его маленькая подружка Маша была убита маньяком. Этим объясняется и ненависть к Спасовичу. С другой стороны, писатель, конечно, не понимал, что любого обвиняемого должен кто-то защищать. Спасович в случае с Кроненбергом делал это по решению государственного суда, а не по своей воле или чьему-то приглашению.

Теперь Спасович нашел брешь в заключении медиков. Так, например, он указал на исключение из протокола булавочных проколов на животе (их делали санитары при первом осмотре) и довольно нелепую формулировку опознания трупа по отсутствию указательного пальца на руке.