Читать «Просто конец света» онлайн
Анна Кавалли
Страница 68 из 76
Конечно, я ошибся. Стоило тебе перейти один раз – и вместо одной зависимости появилось две.
Только от той стороны лекарства не было и нет.
(Ммммм – мммммм)
Вчера ты вернулась поздно, рычала, шипела и выла, кричала, что я должен найти способ отправить тебя на ту сторону навсегда. Разбила всю посуду в доме, перевернула мебель – и откуда у тебя взялась такая силища?
Вчера ты была не ты, а я – не я. Вчера мне показалось, что это опять сон, очередной сон. Что стоит избавить тебя от тебя, стоит убить тебя, как я проснусь, как всегда – проснусь.
Дальше ничего не помню – только темный от крови ковер, нож в моих руках и тебя на полу.
(Ммммм – ммммм – ммммм)
Почему ничего не происходит? Почему же ты не открываешь глазки, дочка? Почему лес не помогает? Просыпайся, Настенька! Вернись ко мне, последний раз – вернись!
II
Было оно или не было, правда то или нет, но прабабка прабабки сказывала да прадед прадеда говорил, что рядом с серым-серым городом стоит темный-темный лес, и течет в том лесу река с мертвой водой, и готовят из нее особый отвар. Пить отвар живым строго-настрого запрещено, отведаешь – пропадешь, будешь хотеть еще, еще и еще, пока не сгинешь. Только самые стойкие выдерживают жажду, только самые чистые могут научиться с ней жить, а если есть в человеке червоточина, то лишит его мертвая вода разума да погубит.
Ку-ку, ку-ку, кукушка-кукушка, сколько мне осталось, сколько?
Смываю ледяной водой остатки сна. Три дня прошло с тех пор, как я отдал твое тело реке, Настенька. Три дня, как не показывался в районе. Три дня, как сам, кажется, умер. Что же мне делать теперь, дочка?
Бреду к костру. Гнездо – полудом, полуязыческое капище, хлипкая избушка, увешанная оберегами и травами, вокруг – забор из костей, выбеленных ветром да морозами, на костях – черепа, внутри каждого – по свечке.
Пыль сидит у огня, звенит нефритовыми браслетами, не спускает с меня нечеловечески зеленых глаз. По ней не понять, правда ли она старуха или просто иссохла, как упыриха из страшных сказок.
В ответ на мое «что же делать» хохочет:
– Ты уже все, что надо и не надо, сделал, милмой. Дочка на той стороне: лес вернул ее когда‐то – он же теперь ее душеньку и забрал. Что смотришь, а? Знаю я, о чем ты думаешь. Хочешь попросить меня перевести тебя на ту сторону, чтобы ты жил с дочкой припеваючи? Как бы не так. Переведу – от леса схлопочу так, что мало не покажется. Я душегубам не помощница. Да и тебе на той стороне показываться теперь опасно, уж поверь мне на слово.
– Выходит, лес вроде Иисуса? Не убий и далее по тексту? – нервно смеюсь.
– Кровь пролил – сам себя проклял, стал хуже живяков, такие уж правила, милмой. Те‐то просто мертвые, им все равно, что смерть, что жизнь, живут себе без любви – и хоть бы хны. А с нас, живых, спрос другой.
Слова Пыли растекаются ядом по венам, становится тоскливо, так тоскливо, что хоть волком вой, всю глотку себе в мясо изорви да забудься болью. Хочется смалодушничать, сказать глупость, мол, правила надо было с самого начала подробно объяснять, надо было с самого начала сказать, за что лес может наказать, – но я молчу.
Разве я не знал, что нельзя кровушку чужую проливать? Разве не знал? Знал. Это каждый живой знает. Зачем Пыли было объяснять очевидное? Самому от себя тошно становится, Настенька.
– У тебя есть выбор, милмой, – усмехается Пыль. – Хочешь – станешь живяком, и меня, и лес забудешь да по Настеньке своей убиваться перестанешь. А коли надеешься с дочкой встретиться да однажды на той стороне навеки оказаться, то надобно искупить вину. Кровь пролить просто, да отмыть нелегко. Так что придется остаться со мной, в лесном услужении, стать рабом леса, его жрецом, его ушами и глазами. Служить ему как божеству.
– Как долго? – голос хриплый, не мой, как будто стариковский.
– Кто ж знает, милмой, кто ж знает, может, час, может, день, может, вечность – я считала первые лет десять, потом перестала. А зачем? Время, времяяяяя, – оглядывается по сторонам. – Где же ты, времечко? Видишь? Нету времени – и не было никогда. Оставь его живякам.
Смотрю на огонь – он светит, да не греет. Ничто не греет без тебя, Настенька. Если придется в Гнезде век просидеть, да хоть два или три, чтобы заслужить прощение, – какая разница? Хуже, чем сейчас, вряд ли будет.
– Я согласен на лесную службу.
Пыль усмехается, смотрит на меня почти с жалостью – и почти с презрением, но ничего не говорит, оставляет маяться до вечера в тишине. За ужином объявляет: чтобы стать привратником вроде нее, надо три дня и три ночи не есть, не спать да пить одну студеную воду из речки. Потом трижды спрашивает, согласен ли я, и на третий раз вздыхает:
– Будь по-твоему, милмой. В последний раз – по-твоему. Дальше вся твоя жизнь будет подчинена лесным прихотям.
III
Было оно или не было, правда то или нет, но тень тени сказывала, отражение отражения нашептывало, что под алыми облаками, под кровавой луной да серым туманом стоял дремучий лес, и был он гибелью и спасением для всякого, кому открывал путь на ту сторону, и загадкой, и разгадкой, и крыльями, и клеткой.
Ку-ку, ку-ку, кукушка-кукушка, сколько мне осталось, сколько?
не спать
не спать
не спать
попробуешь заснуть
Пыль будит песнями
Пыль будит криками
Пыль сторожит не-сон
не спать
не спать
не спать
нет нет нет
не подходи ко мне
Настенька
снова белое лицо
снова мертвое лицо
снова на руках
кровь
кровь
кровь
сколько дней прошло
сколько еще терпеть
сколько
Настенька, что с тобой
сколько тебя
одна, две, три
четыре, пять, шесть
пойди пойми которая из шести
моя дочка
все шесть танцуют
все шесть шипят
все шесть рвут кусают царапают
все шесть не люди
волки в человеческой коже
как же хочется спать
нельзя, нельзя спать
не спать
не спать
тело ломит
тело крутит
бросает то в жар,
то в холод
тело горит в лихорадке
Настенька
где же ты
Настенька
настоящая моя Настенька
прости меня
прости меня
прости меня
прости
IV
Было оно или не было, правда то или нет, но друг