Читать «Архитекторша» онлайн

если и на сей раз не заплатят, он позовет сбиров, и тогда не миновать им тюрьмы Корте Савелла[25].

Женщина с вывалившейся грудью, пытаясь их примирить, предлагает поинтересоваться и моим мнением. Пускай я буду судьей: невинность послужит гарантией беспристрастности. Если вино мне не понравится, эти любезные юноши платить не станут.

Должно быть, для хозяина ее слово значимо, поскольку условие он принимает. Женщина подносит к моим губам кружку, и я впервые пробую вино. На вкус сладко, и поначалу мне трудно сдержать улыбку. Но потом горло обдает кислой волной, и я закашливаюсь. Следует новый взрыв смеха. Художники, хохоча, по очереди целуют меня в макушку. Они пьяны, но обращаются со мной ласково, как с собственной дочерью. Соломенноголовый гигант хнычет, будто младенец: я напоминаю ему обожаемую малышку, что осталась во Фландрии, и он не знает, увидит ли ее снова. Приехать в Рим легко, вернуться – трудно. Другие утешают: мол, тоскуя по родине, он успел стать отцом еще десятка девчонок. Все смеются, хлопают в ладоши, поют мне осанну за избавление от алчного хозяина и даже провозглашают королевой братства «Перелетных птиц». А в награду главарь всей этой братии заказывает для меня кусок слоеной кростаты[26]. Никогда еще я так не веселилась.

Миновав сараи, склады и хранилища, отец, Джакомо и соседи выбрались на берег Тибра. Скользкий, крутой, опасный. Текущую внизу реку им видно не было, но ее близость выдавали грохот мельничного колеса, застойная вонь, стылый ветер и шуршание крыс в кустах. Отец собрался было прыгать в воду, даже сорвал с себя меховой плащ, его пришлось удерживать силой. «Девчушка знает, что спускаться к реке нельзя, – твердили ему, чтобы сбить пыл, – каждый ребенок это знает, она бы точно сюда не пошла».

Пришлось вернуться на виа дель Корсо, теперь опустевшую. Кто бродит в ночи, встречает смерть, говорили в ту пору. На темных улицах околачиваются лишь головорезы да воры, только и ждущие, с кого бы стащить плащ. Патрульные сбиры и слуги из окрестных дворцов, принадлежащих вельможам и кардиналам, меня не видели. «Плаутилла, Плаутилла, Плаутилла!!!» – что есть мочи кричали спасатели, сложив ладони рупором, чтобы усилить звук. Будь я еще жива, я услышала бы этот зов.

И все-таки я его не слышала, потому что в остерии уже пели хором, перекрикивая друг друга. Кто-то танцевал на полу, переминаясь с ноги на ногу, как дрессированный медведь, я – на столе, меж тарелок и пустых кружек. Женщина с гитарой исчезла, а я и не заметила. Теперь смуглая цыганка играла на бубне, выстукивая большими пальцами по туго натянутой коже все более лихорадочный ритм. Не знаю, как долго тянулся этот безумный танец. Когда песня оборвалась, цыганка стащила меня со стола, заявив, что уже поздно, вечер окончен, а нам обеим пора спать. Художники пытались возмущаться: их пирушка в честь посвящения брата Якоба, недавно прибывшего из Голландии, едва началась и должна была продлиться до рассвета. Но цыганка была непреклонна: «За те гроши, что вы, птенчики, платите, мы и так засиделись», – проворчала она и, взяв меня за руку, направилась к двери. Улочка снаружи тонула во тьме: хозяин остерии, собравшийся закрываться, уже погасил фонарь.

Мы уселись на крайнюю лавку – думаю, кого-то ждали. Сквозь полуприкрытую дверь нас хлестали порывы мокрого ветра. Холодало, и цыганка укрыла меня цветастой шалью. Потом сказала, что хочет предсказать мне судьбу.

Делать этого не следует. Мадонна-заступница, младенец Иисус и сам Господь Всемогущий против. Церковь против. Это очень тяжкий грех. И все-таки время от времени его совершает каждый. Протягивает цыганке руку, чтобы погадала, вот я о чем. Отец был просто одержим предсказаниями цыган с виа Бабуино, и даже мать как-то – после особенно яростного спора с отцом – позвала одну из них, дряхлую, будто сивилла[27], и всю скрученную, как порванная струна, к нам домой. Та гадалка слыла самой знаменитой и утверждала, что ведет свой род напрямую от первого египетского фараона. Встретив ее как баронессу, мать нетерпеливо протянула старухе правую руку, которую праправнучка фараона, казалось, целую вечность терла кончиками пальцев. Мать, жаждавшая ответов, едва могла усидеть на месте. «Умирая, ты будешь считать себя богаче, чем в час рождения, – напророчила наконец цыганка, пристально глядя ей в глаза, словно хотела заворожить, – но на самом деле будешь куда беднее, поскольку утратишь главное свое сокровище». Мать была так потрясена, что отказалась платить.

Тогда цыганка разгневалась и пригрозила наложить заклятие, чтобы превратить мою мать в свинью: вопила, что родилась с тремя алыми розами на груди, а это значит, что все фурии Ада ей подчиняются. Мать только рассмеялась, давая понять, что не боится, хотя на самом деле тряслась от ужаса. Потом они принялись друг друга поносить. Мать кричала: «Ах ты дьявольское отребье, ведьмино семя, головня горелая, убирайся прочь, откуда пришла», а та ей в ответ: «Бесовка, блудница, грязная потаскуха, геенна тебя забери». Завязалась потасовка, в результате которой мать лишилась пряди волос, а сивилла заполучила ссадину на щеке, словно ее расцарапала львица. Впрочем, в итоге матери пришлось отдать ей два джулио.

Я не суеверна и уже ничего не боюсь. Но все, что эти шарлатаны предсказали моим родителям, сбылось.

Впрочем, моей цыганке явно не исполнилось и восемнадцати. На смуглом, как каштан, личике белели, прячась меж полных губ, только зубы. Чужие люди меня не пугали, даже те, кто выглядел иначе, зато манило неизведанное, и я протянула ей сразу обе руки. Гадалка снова и снова водила кончиками пальцев по тонким линиям, едва заметным на моих ладошках, потом изумленно подняла глаза. «До чего же необычная жизнь ждет тебя, малышка, – пробормотала она, покачав головой, и надела мне на шею цепочку с кулоном, черным камешком, похожим на осколок обсидиана. – Сохрани его и однажды, когда станешь знаменитой, вспомни обо мне».

«Плаутилла, Плаутилла, Плаутилла! Плаутилла!» – послышалось вдруг снаружи. «Плаутилла, Плаутилла!!» – хрипло выкрикивал мое имя отец. «Плаутилла! Тилла, детка!!!» – раздавался его зов сквозь липкую темноту. Я не ответила. Просто сидела и слушала, дрожа от радости. Выходит, это неправда, что отец больше любит Альбину. Неправда, что ему нет до меня никакого дела. Что он предпочел бы, чтобы умерла я, а не Рокко. Выходит, он стал бы меня искать даже в Аду!

«У тебя будет все, что захочешь, кроме самого главного, – продолжала меж тем цыганка. – Захочешь самого главного – потеряешь все!» Но я уже не слушала. «Плаутилла, Плаутилла, детка!» – снова выкрикнул отец. И я, вскочив с лавки, в слезах выбежала во тьму.

Когда это случилось впервые, мне