Читать «Архитекторша» онлайн

Майдалькини, я же – всего лишь Бриччо, Плаутилла, – ответил отец. – Деверь его тетки – кардинал, отец – дворянин, а мой – матрасник. Что я мог поделать? Обратиться в суд? Он купил бы всех свидетелей, вплоть до последнего прислужника в колледже Клементино. Я только выбросил бы деньги на ветер, не получив взамен ничего, кроме насмешек. Мог даже оказаться в тюрьме. Слишком часто мне случалось видеть, как сила берет верх над разумом. С тех пор я написал еще десяток комедий. Он может издать их все, причем под своим именем. Но сам уже ничего не напишет. И с меня этой уверенности довольно».

«Да нет же! – не унималась я. – Что ваше, то ваше!» «Ничего нашего в мире нет, Плаутилла, – проворчал он. – Художник или писатель создают произведения не для того, чтобы похвастать своим именем, а для того, чтобы явить их миру».

Наша компания рассеялась. Старшие отдыхали, похрапывая на подушках. Малыши гоняли по берегу ручья мяч. Молодежь, укрывшись под кроной пинии, танцевала гальярду. Альбина тоже скакала среди бывших студентов, ее щеки пылали. Такой возбужденной и счастливой я ее раньше не видела. Мы с отцом долго молчали. Цепочка пушистых облаков тянулась вдоль горизонта, превращаясь то в драконов, то в цапель, то в горы. Отец, казалось, задремал, прикрыв глаза широкополой шляпой. А я вдруг поняла, что никогда еще так сильно не любила этого непостижимого, уклончивого человека, неуловимого, как мыльный пузырь. Кем же на самом деле был Джованни Бриччи?

Художником? Фальшивым священником и регентом хора? Актером? Автором текстов популярных песенок? Набожным композитором церковной музыки? Монахом, писавшим пламенные проповеди? Математиком? Астрономом, желавшим знать названия всех звезд? Географом, нанесшим на карту всю Землю? Создателем невероятно смешных комедий, мечтавшим проторить для итальянского театра новый путь, поскольку между комедией дель арте и ученой комедией зияла пустота, которую следовало заполнить: заставить людей смеяться без пошлости, развлекать, не надоедая, рассказывать истории не по писаному, а в тех же выражениях, какими мы пользуемся каждый день? Так десять отцов у меня – или ни одного? Чтобы стать членом всевозможных академий, он пользовался бесчисленным множеством псевдонимов – но с каким из них себя отождествлял? «Разделенный»? «Осмотрительный»? Я бы назвала его «Противоречивым» – он ведь даже сам с собой никогда не соглашался.

А я? Кем была я? Молчаливой двенадцатилетней девочкой, не согласной ждать брака с тем, кого не выбирала, ничего не знать, ничего не понимать, ничего не значить, – безымянным существом, которому, словно бабочке, не суждено оставить на этой земле никакого следа. «Взгляните на меня, отец, – хотелось мне сказать. – Я существую!» Но сделать этого Бриччо не мог. Он был без сознания.

Обратно в Рим его везли в карете. Он задыхался, с губ срывались только шипение и хрипы, совершенно не походившие на человеческое дыхание: так шипит раскаленное железо, если опустить его в воду. Мать, вцепившись в руку Бриччо, без конца повторяла по-неаполитански: «Я знаю, ты меня слышишь, негодяй! Шутка удалась, но хватит, нельзя же все время шутить!» Вот только она знала, что он не шутит, и слезы текли по ее щекам, заливая неузнаваемое, искаженное саркастической гримасой лицо отца. Места для нас с Альбиной в карете не хватило, и мы пошли пешком вместе с остальными, страшась, что не успеем застать его живым.

К тому времени, как мы, запыхавшись, добрели до «Трех колонн», уже был вызван опытнейший врач, отцовский знакомый по Академии деи Тачитурни. Светило исследовало мочу: скудная, непрозрачная, с песком – явный признак усталости почек, отравленных застойной кровью. Было велено пустить кровь. Цирюльник приложил к вискам и подмышкам Бриччо пиявок, да таких жадных, что кровь вскорости заполнила два тазика; насытившись, пиявки уснули, впившись в плоть, и цирюльнику пришлось срезать их ножом.

Светило осмотрело зрачки и уши отца, ощупало ступни, заставив его взвыть от боли, по очереди согнуло пальцы на руках, что-то пробормотало на латыни, а затем с сильным болонским акцентом заявило, что кровоизлияние в мозг было вызвано чрезмерным давлением порченой крови, в свою очередь, вызванным диагностированной восемь лет назад подагрой. Тогда Бриччо воспринял эту новость с улыбкой: мол, для него великая честь страдать недугом богачей. Смеяться, однако, не стоило, поскольку поражение артерий теперь, к несчастью, необратимо. Даже если он и оправится от удара, то уже никогда не сможет ходить как прежде, поскольку хрящи стоп совершенно разрушены, а со временем некроз сожрет и кости. От поездок на виллы и походов по книжным лавкам лучше отказаться. Кроме того, через несколько лет его, вероятно, парализует.

Я проплакала всю ночь. Безутешно. Плакали мать, бабушка и Альбина, рыдал Базилио. Мне показалось, что заблестели даже глаза Матрасника. Что с нами будет?

«Черт отгрыз мне правую ногу, подагра пожирает ступни, но руками я пока владею, – заявил Бриччо жене, когда вновь обрел речь. – Даже если тело мое погибнет, разум в черепной коробке останется цел. С голоду мы не умрем. Да и время на этих олухов, наших отпрысков, найдется. Моим друзьям-приятелям Господь Всемогущий даровал по тринадцать, восемнадцать, двадцать пять детей. У меня же их только трое. И все-таки я ими пренебрегал».

Так Бриччо стал моим учителем. А сама я – художницей.

Часть вторая

Юная римлянка

(1629–1640)

Я училась с методичностью семинариста и упорством каторжника. С утра до обеда – теоретические занятия, после обеда до «Аве Мария» – практика. Не имея возможности купить пособия, отец сам составлял для меня трактаты по арифметике, геометрии, музыке. И даже в свободное от преподавания время непрерывно что-то записывал, сводя универсальные знания к понятиям, очевидным даже тринадцатилетней девчонке.

Каждый трактат представлял собой «краткий, но потребный» свод знаний: иными словами, учебное пособие для самостоятельного усвоения материала, переписанное набело и снабженное «образами», то есть иллюстрациями. Я до сих пор помню наизусть названия глав, дающие представление о том, каким пыткам Бриччо подверг себя и меня. «Что есть геометрия. Кто придумал это искусство? Для чего оно служит? В чем его смысл? Что есть линия? Что есть угол? Что есть плоскость? Что есть тело? О геометрических фигурах. Как определяется точка. Как определяется линия» и так далее. Или: «О числах, природе чисел и пропорциях». Или вот: «Практическая арифметика: расчеты в столбик, десятки, сотни, тысячи»… Напрасный труд, не предназначенный для публикации, созданный для единственной цели – моего образования. Сегодня я жалею, что он так усердствовал. Что не нашел немногим оставшимся годам жизни лучшего применения.

Пока могла, я хранила эти рукописи. А когда вынужденно смирилась с мыслью, что никто из нас больше туда не заглянет и что оставить их – значит уничтожить, подарила тому, кто мог сберечь отцовский труд.