Читать «Архитекторша» онлайн

Очень надеюсь, что эти трактаты по-прежнему у него. И если кто когда-нибудь их увидит, сразу поймет, как сильно Бриччо меня любил. Вместо того чтобы посвятить себя шедевру, достойному его писательского дара, отец пожертвовал свое время мне, единственной из всей родни, кого по возрасту мог взять в ученики (поскольку Альбина была уже чересчур взрослой, Базилио – чересчур юным, а кузен Джованни Баттиста – чересчур своенравным), не выяснив даже, стою ли я этих усилий. А я потом битых шестьдесят лет мучилась угрызениями совести.

Мои успехи отец оценивал строго. Случалось, поощрял, чаще наказывал. И ни разу не похвалил. Я покорно сносила тоскливые утренние часы, силясь запечатлеть в памяти понятия, значившие для меня ничтожно мало или вовсе ничего. Даже музыка, до тех пор связанная с задорными звуками голоса и гитары, превратилась в нечто сухое и путаное. Отец составил «Теоретический трактат о музыке» – добрых 43 страницы, считая с иллюстрациями. Впрочем, все эти страницы не научили меня играть на лютне или клавикорде, на которых я бренчала без особого изящества, и виртуозной вокалисткой тоже не сделали. Зато я узнала, что звук может доставлять наслаждение или резать ухо, кто изобрел музыку как искусство, что такое гармония, консонанс, диссонанс и интервал, зачем нужен камертон и почему способность петь есть только у людей и животных. Трактат «О живописи» (шесть страниц, без иллюстраций) тоже объяснял лишь абстрактные понятия, вроде «что есть живопись», «искусства, науки и прочие условия, необходимые живописцу», а также излагал «некоторые замечания о живописи, кои могут стать указанием для любых иных предметов».

Но я не сдавалась, поскольку после обеда отцовская комната превращалась в мастерскую, и теория наконец-то воплощалась в запахи, цвета, символы. Я смотрела, как Бриччо рисует и пишет, пока он еще мог двигать рукой, а после должна была разжимать ему пальцы, переплетая их со своими. В разбитых подагрой суставах слышалось неприятное бурление, словно закипала вода в кастрюле.

Живописные заказы, которые отцу все-таки удавалось заполучить, были теперь сущими безделицами: гербы вельмож, вывески, виньетки для уставов ремесленных братств и цехов, генеалогические древа, бумажные иконки, корзины с фруктами. Но он работал над ними так же обстоятельно, как над алтарными образами.

Сперва я лишь растирала белила, натягивала холсты на подрамники, наносила грунтовку и лак. Год спустя отец вложил мне в руки мелки и уголь, чтобы я училась рисовать. Однако прошли еще долгие месяцы, прежде чем он разрешил взяться за кисть и позволил подправить заказ, который готовил для семейства Колонна. Князь пожелал повесить в галерее дворца в Борго карту всех своих имений: хотел, чтобы они всегда были перед глазами, ведь когда владеешь слишком многим, немудрено что-нибудь да и забыть. Отец научил меня окрашивать поля зеленым, замок и прочие здания – охрой, реку – синим.

Я была прилежной ученицей, педантичной, как древние миниатюристы, поскольку большую часть времени проводила за копированием. Репертуар мой простирался от почти выцветших картонов кавалера д’Арпино до собственных отцовских рисунков – сотен иллюстраций к комедиям, страницы которых пестрели ксилографическими фигурками дзанни, Панталоне или Паскарелло. Прежде эти тоненькие книжечки, напечатанные на дешевой рыхлой бумаге, меня не интересовали: отец отправлял их в типографию почти исключительно ради собственного удовольствия, поскольку на признание себя настоящим писателем не претендовал. По крайней мере, я своими ушами слышала, как он это утверждал, раздавая по экземпляру влиятельным знакомым – профессорам, нотариусам, судьям, адвокатам.

Поначалу я раскрывала их только для того, чтобы скопировать эмблему на фронтисписе или заставки, помещенные в начале каждого акта и представляющие следующую сцену. Эти простенькие декорации, изображавшие дома, переулки, дворцы и портики, были первыми образцами архитектуры, какие мне довелось рисовать. Однако, копируя абрисы капителей, колоннад и сводов, я не могла оторвать взгляда от реплик, произносимых персонажами – по-римски, по-неаполитански или по-бергамски, по-испански или по-турецки, на французском или на латыни: водоворот языков и диалектов, исковерканных и карикатурных, но в целом напоминавших те, что звучали у порога «Трех колонн», на улицах Борго Веккьо и по всему Риму.

В отцовских комедиях повторялись одни и те же избитые сюжеты: старики, возжелавшие жениться на юных девушках, влюбленные без гроша за душой, сироты, предстающие потерянными или украденными детьми аристократов, скупые отцы и ловкие дочери, разбогатевшие крестьяне, бессовестные вояки, лентяи-студенты и их дармоеды-наставники. Впрочем, встречались и более самобытные персонажи: знахарки, мошенники, художники или чернокнижницы.

Я читала украдкой, ночью, в постели, при свече, то и дело беззвучно хохоча и зажимая рот рукой, чтобы не разбудить Альбину. Из дома мне разрешали отлучаться лишь в сопровождении матери, чтобы помолиться в церкви или сходить к мессе; я жила затворницей, и возможности познавать мир у меня не было. Но эти выдуманные интрижки научили меня, что девушки могут ослушаться воли отца, попросив помощи у слуг или соседей, что ученые нередко спесивы, а наставники – едва ли не более невежественны, чем их ученики, и что любого можно склонить к измене, если в животе у него пусто. Правда, в конце концов добродетель всегда побеждала, но зачастую ее торжество бывало жестоким и аморальным. В общем, отцовский театр научил меня не доверять его наставлениям и дал оружие, чтобы с ним справляться.

Меня ждали и другие невероятные открытия. Оказывается, отец дал имя моей сестры героине одной из своих пьес, «Тартареи»: та Альбина была чиста и невинна, а ее возлюбленный готов был спуститься за ней даже в загробный мир. Моего же имени не досталось ни единому персонажу, даже самому завалящему. Отец часто повторял, что не придает большого значения случайным театральным работам, которые задумывал ненароком, набрасывал за пару часов и отдавал в печать лишь ради того, чтобы разрешиться от бремени, как женщина в родах. Порыв к сочинительству он списывал на свой прихотливый разум и разве что прощения за это не просил, однако в прологах и посвящениях расточал лучшие образцы прозы на то, чтобы этот порыв оправдать, объяснить, усилить. Говорил, что ему все равно, но тут же упоминал о яростной критике, которая на него обрушивалась, и делал все возможное, чтобы ее опровергнуть. Короче говоря, за спиной или где-то глубоко внутри знакомого мне Бриччо таился другой – уязвленный, раздосадованный. И я вдруг задумалась, не стал ли его паралич стигматом внутренней боли. Мне уже не казалось совпадением, что удар поразил отца в тот самый день, когда он был публично, на глазах у почитателей, объявлен самозванцем.

Но сильнее всего меня поразил диалог, написанный за одиннадцать лет до моего рождения, когда Бриччо еще был холостяком, на дух не переносившим женщин. Комедия называлась «Слабый пол»: отец, благодаря протекции герцога Мути