Читать «Архитекторша» онлайн

«Зачем вы солгали, синьор отец? – спросила я, когда мы, как ни в чем не бывало продолжив прогулку, перешли Тибр. – Вы ведь не знаете, была ли она доброй христианкой. Вы не были с ней знакомы. Может, она была еретичкой? Или грешницей?» «И что же ты понимаешь под словом солгать, лягушонок?» – философски поинтересовался он. «Сказать неправду, – нисколько не сомневаясь, выпалила я, – а именно это вы и сделали».

«Моя вера в собственные слова уже сама по себе делает их правдой. Та женщина, Плаутилла, – такой же человек, как ты и я, и ей случилось умереть у меня на пороге. Подобной участи заслуживают разве только бешеные собаки, хотя и они не виноваты, – ответил отец. И, поскольку я разочарованно покачала головой, отвесил мне звонкую оплеуху. – Если в старости, дочь моя, ты переживешь всех своих близких и останешься одна на свете, если будешь бедна и заброшена, если некому будет о тебе позаботиться, мне бы очень хотелось, чтобы нашелся тот, кто сочтет тебя человеком, даровав могилу и достойные похороны».

Обнаружив, что отец не только способен лгать, но и лжет, причем так же легко, как говорит, я вовсе не обрадовалась – ни тогда, ни потом. И решительно отвергла урок, который он преподал мне в Борго Веккьо и в монастыре кармелитов. Когда в августе следующего года крошечное тельце моей сестренки Джулианы похоронили в той же церкви, что и старуху-чужестранку, и отцу снова пришлось занимать у деда на погребение, ведь римскому гражданину монахи скидок не делают, я с отвращением вспомнила нищету той старухи и с досадой – беспричинную щедрость Бриччо, который посчитал возможным помочь незнакомке, но не собственному ребенку.

После смерти Джулианы мы снова переехали – правда, остались все в том же Борго Веккьо. Новая квартира над остерией «Три колонны» оказалась больше, да и народ здесь селился зажиточный. Нищие больше не умирали у наших дверей: они ковыляли дальше, к больнице Святого Духа и тюрьмам. В Борго я прожила семнадцать лет, но, несмотря на все отцовские старания, так и не научилась ценить то, что имела. Ежедневно глядя на этих несчастных, я хотела только одного – никогда не быть бедной. И была готова на все, лишь бы избежать подобной участи. Я даже дала себе клятву, что ни за что, ни в коем случае не умру, как та незнакомая нищая старуха.

Самого Бриччо болезни преследовали годами, но ему всегда удавалось преуменьшить свои недуги. Тему здоровья он отыгрывал с тем же размахом, что и роли любимых персонажей. В тот день, когда он сыграл свой последний спектакль, я рыдала до отчаяния. Мне и в голову не могло прийти, что его болезнь бесповоротно изменит мою жизнь. Хотя и не совсем так, как я опасалась. Если бы Бриччо по-прежнему мог писать картины, иллюстрировать книги, ставить комедии и порхать между церквями и академиями, участвуя в дискуссиях и читая проповеди, я никогда не стала бы той, кто я есть. Отрекшись от своего «я», он сотворил меня. Временами мне даже кажется, что ему хотелось сделать Плаутиллу Бриччи одним из своих бесчисленных альтер эго. В конце концов, его гетеронимы[40] побывали уже кем угодно, но женщиной – никогда.

С приходом весны мы завели привычку по воскресеньям выбираться поразвлечься на какой-нибудь виноградник, виллу или просто на вольный выгул. К июню у нас сложилась довольно разношерстная компания. С отцом были два его близких друга: Долдон, еврей, принявший крещение, когда ему явилась Мадонна, не дав утопиться в Тибре, – этот брал с собой дочерей, – и Арнесто, певец-кастрат, органист и шут, за неимением собственной семьи считавший своей ближайшей родней нас. К веселью присоединились и новые знакомые из «Трех колонн»: сдружившаяся с моей матерью Леонида, вдова матрасника из Тоди, чью комнату отделяла от нашей квартиры лишь хлипкая гипсовая перегородка, и с ней ее сын Пьетро, ровесник Базилио, вечная жертва наших жестоких игр; а также отставная жрица любви Венера, некогда достойная куртизанка, а ныне пожилая и набожная матрона, любимая всей округой за щедрость, с которой она раздаривала накопленное ремеслом состояние. К слову сказать, немалое.

Возчик с третьего этажа любезно предоставил нам свой рыдван, чтобы довезти закуски, лютни, маски и винные бутылки; каретник со второго уступил женщинам уютную карету, которую чинил, сняв гербы, пока хозяин был за границей. Дети забрались на дышла, мужчины и мальчики шли пешком. Однако отец с таким трудом волочил ногу, что, не дойдя и до ворот Святого Себастьяна, вынужден был, словно последний калека, забраться в карету. «Подагра, будь она неладна! Кусает за палец, а щиплется-то как больно!» – шутил он.

На Аппиевой дороге нам пришлось пристроиться в хвост очереди. По воскресеньям римляне массово перебирались на луга и в рощицы долины Кафарелла, и тем, кто позволял себе явиться, когда солнце уже стояло высоко, не доставалось ни клочка травянистой лужайки, чтобы расстелить скатерть, ни сухих веток, чтобы разжечь огонь. Мать и другие женщины принялись собирать асфодели, из которых гонят спирт, а моя сестра с дочерьми Долдона, Дольче и Риккой, отправились искать землянику. Я же не находила себе места, поскольку девочек в свои двенадцать лет дичилась, а для компании Базилио и мальчишек была слишком взрослой. Мужчины тем временем настраивали лютни, и я решила прибиться к ним. Тем более что ангельский голос Арнесто, запевшего мадригал, тотчас же привлек к нам стайку отдыхающих.

Исчерпав любовный репертуар, он сменил жанр и перешел на сторнеллы и шуточные песенки, высмеивающие жен, мужей, любовников и рогоносцев. Публика оценила это бурными аплодисментами. И тотчас же Долдон, который по будням «сбывал истории», то есть продавал на рынках с лотка дешевые гравюрки, выгрузил из телеги пачку отпечатанных листков и открыл торговлю. На каждый листок стоимостью один байокко помещался текст одной песни. Арнесто пел, время от времени подмигивая отцу, а Долдон только успевал совать в карман монеты. Разумеется, я знала, что отец сочиняет сторнеллы: под настроение он даже мог спеть нам песню-другую. Но мне и в голову не могло прийти, что он печатает их и распространяет через уличных торговцев.

Судя по всему, эти его безделицы пользовались спросом: не прошло и десяти минут, как Долдон остался с пустыми руками. А кто-то из собравшихся запросто обратился к отцу, уверяя, что его песням предпочитает поэмы в октавах, служащие к утешению страждущих. Почему бы Бриччо не прочесть ту, что об императрице Флавии, которую Дева Мария, Царица Небесная, избавила от мучений? Не далее как в среду он услышал эту историю на рынке на пьяцца Навона и даже кое-что запомнил, но отыскать текст так и не смог.

Отец покачал