Читать «Архитекторша» онлайн

назвать нельзя, – вонзили раскаленный гвоздь. Джо являлся мне во сне, брал за руку, говорил нежные слова, которые я после, проснувшись, столь отчаянно, сколь и тщетно пыталась вспомнить. Я искала повода упомянуть его имя и утешалась, даже услышав его из Альбининых уст. Впрочем, произносила она его редко, поскольку была куда умнее меня.

В один из таких понедельников мне пришлось его не пустить. Накануне у отца случился приступ – боль, как обычно, началась с большого пальца ноги, распухшего и побагровевшего, как стручок перца, потом один за другим стали отказывать суставы, а теперь еще и жар: опыт подсказывал, что лучше ему не станет по меньшей мере дня три.

«Что ж, тогда никаких занятий! – нисколько не огорчившись, воскликнул Романелли. Успев освоиться в Риме, он уже мог сам выбирать, где и с кем проводить время. – И вам какой-никакой отдых. Вам тоже стоит порадоваться, Плаутилла». «Чему? – пробормотала я. – О каких успехах может идти речь, если я брошу заниматься?»

«Неужели вы всерьез думаете стать художницей? – удивился Джо. – Ведь женщины не разбираются в живописи». «Вы так говорите, синьор Романелли, потому что вы из Витербо и еще недавно в Риме, – возразила я. – Здесь, в столице мира, случается всякое. Отец рассказывал мне о дочери одного пизанского художника, что жил с ним по соседству на виа Бабуино: уж она заставила о себе говорить. Жаль, что она уже покинула Рим – я могла бы брать с нее пример». «Хорошенький пример, – ехидно усмехнулся Джо, должно быть, слышавший об этой художнице поболее моего. Потом схватил меня за руку и жарко прошептал на ухо, что Джентилески[43] драли все кому не лень, а я же, напротив, дева благородная. Или он чего-то не знает?

Я бросилась к окну посмотреть, как он выходит в переулок. Джо поднял глаза, похоже, ожидая поймать чей-то взгляд (явно не мой). Однако Альбина – убедившись, что он ее увидел, – лишь плеснула на улицу кипятком из горшка, где варилась капуста, и тут же захлопнула окно прямо у него перед носом. Правда, струю направила так, чтобы та его едва задела, но не испачкала. Надувшись, Романелли поспешил прочь.

Мать, повидавшая не один десяток влюбленных и воздыхателей, с утра до ночи торчавших под окнами юных красавиц, как могла удерживала Альбину подальше от Джо. Она стерегла дочь не хуже натасканного мастифа, не позволяя выходить одной даже к исповеди. Но Альбина доверилась мне и, убедившись, что ее стратегия – завлекать, не обращая внимания, скупиться на взгляды и не позволять встречаться глазами, – довела Джо почти до кипения, попросила в следующий раз передать ему записку. Только осторожно: заметит мать – прощайся с жизнью, она запрет нас обеих.

«Ты не должна, не имеешь права!» – шептала я, в смятении привалившись к дверному косяку. Но Альбина лишь крепко обняла меня и укусила за ухо. «А что, если однажды ты попросишь меня о том же? – рассмеялась она. – Что мне сказать тогда? “Ты не должна, не имеешь права”? А, Тилла? Разве так поступают сестры?» «Я бы никогда ничего подобного не сделала! Я не такая!» – воскликнула я. «Мы все такие, – улыбнулась Альбина. – Рано или поздно какой-нибудь вор крадет наше сердце, и вот мы уже не те, что раньше. Наши клятвы больше ничего не значат, и те, кто нас любит, должны это понять – и простить. Ты меня любишь, Тилла?» Я любила ее больше всего на свете. «А ты, ты меня любишь? Но если скажешь, что тебе на меня плевать, сперва вырви мне сердце», – попросила я. «Не скажу, – хмыкнула Альбина, – если сделаешь меня счастливой».

Записку я передала. Мне было до того стыдно, что я протянула ее, не сказав ни слова. Джо просиял, как серебряный подсвечник, и торжествующе сунул клочок бумаги за отворот перчатки.

С тех пор мне каждый понедельник приходилось передавать и получать записки. Я так и не узнала, о чем именно писал ей Романелли: только то, что писала ему сестра, поскольку именно я помогала ей выписывать эти фразы из романов. Велеречивость бьющихся в унисон сердец, вздохи и обещания вечной верности… Впрочем, держалась Альбина стойко: по-прежнему даже не смотрела в его сторону и отворачивалась, если он ей улыбался.

Отцовские беседы с Джо о творчестве и художниках продлились недолго. В Риме у всех на устах было имя Доменикино, исполнившего для церкви Святого Иеронима Милосердного, что близ виа Джулия, «Последнее причастие» ее святого покровителя. Перед конфирмацией отец сводил меня взглянуть на картину, чтобы я прочувствовала важность таинства, и все медлил перед алтарем, расхваливая фигуру святого. В церкви, стоявшей почти у самой реки, сырой и мрачной, я ужасно продрогла, мне не терпелось поскорее пойти домой. Я была тогда девчонкой, ничего не смыслившей в живописи, и картина, которой так восхищался отец, показалась мне слишком печальной. Но Бриччо неумолимо указывал на левую часть холста, где павший на колени Иероним уже не находил в себе сил подняться и, поддерживаемый только руками некоего юноши, до последнего ожидал гостии[44].

Отцу это тело почти столетнего старика, подчеркнутое красной пеленой, свободно обернутой вокруг чресл, казалось прекраснейшим изображением обнаженной натуры во всей современной живописи. Молодым телом, не важно, женское оно или мужское, очаровать несложно. Куда сложнее передать красоту оплывшей с годами плоти, квинтэссенцию бренности. И сделать это, не вызвав отвращения или негодования – при помощи не натурализма, столь любимого плебеями, а сдержанной классики. У меня тогда не хватило духу сказать, что я с ним не согласна. Картина Дзампьери Доменикино рисует нам старика, а юным старость кажется несчастьем, которое их не коснется.

В 1629 году ученик и соратник покойного Карраччи был избран главой Академии Святого Луки – и к тому времени уже пользовался всеобщим одобрением. Инкарнатини нашел способ представить мастеру племянника. Джо настолько ему понравился, что Доменикино уговорил юношу поехать с ним в Неаполь, где болонцу предложили расписать капеллу реликвии Святого Януария: для встречи с надзорной комиссией ему нужен был помощник. Романелли, которому не исполнилось еще и двадцати, эта поездка виделась беспроигрышным шансом.

На самом же деле предложение оказалось довольно опасным, поскольку неаполитанские художники в своем стремлении помешать чужакам расписывать капеллу Святого Януария были готовы на все, включая и убийство. Ни кавалер д’Арпино, ни Гвидо Рени, которых комиссия подписывала в прошлом, так и не смогли выполнить контракт. Доменикино был готов взяться за эту задачу, но тоже побаивался – и не без оснований, ведь в итоге эти росписи стоили ему жизни. Он тоже не увидел капеллу завершенной – его успели отравить раньше, – и заказ в конце концов отошел к Ланфранко. Впрочем,