Читать «Архитекторша» онлайн

найдешь, станешь его собственностью – богатым, сытым, укрытым от всякого зла, от всякой морали и всякого закона, но только узником с цепью на шее. Знай: возможность выбора у тебя будет. Кем хочешь быть, выбирать тебе. Добро пожаловать в Рим, мой мальчик».

«Душка», – заключила Альбина, во все глаза следившая за Романелли, пока он – утомленный двухчасовым монологом, на его счастье прервавшимся, поскольку отцовский аппетит требовал утоления, – ретировался через гостиную, чтобы, наконец, попасть в дядину квартиру. Я расхохоталась, поскольку пришла к тому же выводу. И обе мы скорчились от безудержного смеха, который в подростковом возрасте так легко переходит в слезы.

Надоеда Базилио, казалось, совершенно поглощенный любимой игрой – строительством замка из кубиков, – тут же, по-гадючьи повернув голову, принялся язвительно напевать подхваченную бог знает где строчку: «О, что за страсть сжигает мое сердце, о, это колокол любви!» «Заткнись, крысеныш, пока я на тебя не нажаловалась», – пригрозила Альбина и, отвесив ему подзатыльник, утащила меня в комнату. «Какой же он любезный, порядочный, воспитанный», – восторженно щебетала она: стрела Амура уже пронзила ей сердце.

«Я первая увидела! – возмутилась я. – И вообще, ты всегда говорила, что замуж пойдешь за любого, кого отец выберет, лишь бы не за художника! Что жизнь нашей матери не для тебя, что ты лучше предпочтешь какого-нибудь писца или счетовода!» «Так вот же! Романелли идеален, – рассмеялась Альбина. – Учился в семинарии, знает латынь. Но в отличие от прочих юнцов, ничего не смыслящих в литературе и таких же нудных, как их исповедники, в нем горит внутренний огонь. И меня он уже успел обжечь».

Я в тот момент расплетала косу и от удивления даже выронила заколку: никогда еще сестра такого при мне не говорила. «И потом, я ведь хочу в мужья красавчика, – отрезала Альбина, деловито расчесывая свои рыжие кудри. – Иначе как, спрашивается, терпеть его всю жизнь? Уж лучше тогда уйти в монастырь, обручившись с Иисусом».

«Мы ведь поклялись, что никакому мужчине нас не разлучить! И что же? Ты готова раздавить меня, словно вошь, едва кто-то попадется на глаза!» – рассердилась я. Альбина покачала головой, будто хотела что-то сказать, но промолчала. Только изогнулась, пытаясь уместиться в осколке зеркала, зажатом между стеной и подоконником (в ту пору – единственную отражающую поверхность в нашем доме, не считая воды в тазах), и явно осталась довольна увиденным. Алебастровая кожа, волосы, струящиеся по спине, словно языки пламени: Альбина была прекрасна и сознавала это. Свою красоту она принимала как должное, как явление природы, и носила с тем же благородным равнодушием, с каким надевала стоптанные полотняные туфли, которые были ей велики, и вылинявшие обноски, доставшиеся от матери. Впрочем, я никогда не завидовала тому, что Альбина родилась красивой, а я – с изъяном. Что тут поделаешь? Куда мне, невзрачной, с ней тягаться – ромашке против розы? Упрятав кудри под чепец, Альбина, словно пытаясь загладить вину, принялась расплетать мои. «Не забивай голову всякими глупостями, ангелочек, – ласково, почти сочувственно шепнула она. – Ты вторая дочь. Наберись терпения. Сперва нужно пристроить меня».

Отец остался впечатлен рисунками Джо, неточными и незрелыми, но многообещающими, и пригласил время от времени заходить. Набиваться в учителя Бриччо не собирался – для этого у Романелли уже был дядя Инкарнатини, – но с радостью оценил бы его успехи. Мнение постороннего всегда ценнее родственного. Да и слишком долго обретаться у родни тоже пагубно: неизбежно заканчивается тем, что тебя либо склоняют к подражательству, либо сдерживают, подрезая крылья. С другой стороны, юноша сперва должен осмотреться, сравнить, сам выбрать себе учителя, а уж только потом торить собственный путь. Романелли высоко оценил безграничную отцовскую культуру, его разносторонний ум и прямоту: в мире лицемеров эти достоинства поистине бесценны. Он объявил, что польщен оказанным ему вниманием и непременно зайдет еще.

И слово свое сдержал. Каждый понедельник, вздремнув после обеда, Джо стучался в нашу дверь, и я уступала ему место, остаток недели принадлежавшее только мне. Когда он пришел впервые, я собиралась пересесть на табурет, стоявший по другую сторону кровати, но отец попросил меня выйти. «Я собираюсь обсудить ракурсы и пропорции, – сказал он, – а ты пока к подобным урокам не готова. Ступай-ка лучше, перечти “Естественную историю” Плиния». Джо только улыбнулся: он явно был заинтригован, но ничего не спросил.

Так что понедельники я проводила, вышивая вместе с Альбиной у камина. За столом мать занималась с Базилио и кузеном Джованни Баттистой сложением. Методы она применяла те же, что прекрасно работали с нами, но понятие солидарности было мальчишкам неведомо, и один мог преспокойно смотреть, как она лупцует другого. Томительные часы перемежались лишь потрескиванием поленьев в камине, храпом бабушки Изабеллы – увядавшей так же, как жила, в беззаботном забвении, – рокотом доносящихся из-за двери голосов, отцовского и Джо, сухим треском розги по пальцам двух школяров, сдавленными стонами наказанного и сатанинским смехом истинного виновника.

Проходя по пути в дядину квартиру через гостиную, Джо то и дело задерживал взгляд на фигуре моей сестры. Временами Альбина украдкой отрывалась от вышивки и облизывала кончик нитки, прежде чем вдеть ее в иголку. Язык рассеянно скользил по губам, но глаз на него она так ни разу и не подняла.

Пару месяцев спустя отец наконец разрешил мне остаться в комнате. Он рассказал Джо, что я тоже изучаю живопись, но еще слишком недолго, чтобы понять, выйдет ли из меня толк. Сравнение с таким одаренным юношей явно пошло бы мне на пользу. О наличии у меня способностей или каких бы то ни было особых качеств отец не упомянул, и Джо воспринял мое художественное образование как одну из множества причуд Бриччо. В конце концов, я была всего лишь четырнадцатилетней девчонкой, к тому же некрасивой, плоской, как стиральная доска, неумело причесанной и чересчур бледной, поскольку слишком долго просиживала взаперти, совсем не видя солнца.

Склонившись над листом, Джо следил за отцовским пальцем, указывавшим на анатомические слабости в одном из его рисунков. Приступы подагры, скручивавшие руку Бриччо, отвлекали его, и он не мог сосредоточиться на словах. Как, впрочем, и я, поскольку не могла отвести от него взгляда. Полные губы, орлиный нос, эти глубоко посаженные глаза… Сердце под блузой колотилось так, что мне стало дурно.

Мысли о нем крепко засели у меня в голове, их никак не получалось прогнать. Они совершенно овладели мной. Я изучала историю живописи – и видела его. Рисовала – и видела его. Копировала чужие рисунки – и видела его. Я жила ожиданием понедельника. Мучилась отсутствием аппетита, словно желудок скрутило в узел. Плохо и мало спала, внезапно просыпаясь в полной уверенности, что в мою плоть – ту ее часть, что и