Читать «Глядя на солнце. История мира в 10 1/2 главах. Англия, Англия» онлайн

этот случай – воплощение религии: глупые, неопытные человечки по ошибке палят из собственных пулеметов, нагоняя страху на самих себя, хотя все это время в одиночку болтаются под равнодушным небосводом. Мы живем под луной бомбардировщиков, где света как раз хватает, чтобы убедиться в отсутствии там кого бы то ни было другого.

А что сказать про абсолютность смерти? Фарфоровой башни в Нанкине больше не существует, но Джин в качестве замены открыла для себя китайского философа, который поведал ей об уничтожении души. В то время это казалось непостижимым местным парадоксом, но с годами, почти без ее участия, он обрел смысл. Конечно, у каждого из нас есть душа, загадочная сердцевина индивидуальности; смысл расшатывался одним лишь словом, занимавшим первую позицию: «бессмертная». Это был ненастоящий ответ. Наша душа смертна, уничтожима, и это естественно. Загробная жизнь? Ожидать ее можно с таким же успехом, как предвидеть повторный восход солнца за одно утро. Разумеется, Проссер такое видел, и в прежние времена его могли бы как восславить, так и покарать за это видение. Но даже Проссер знал, что это – вполне предсказуемое явление природы; самое прекрасное, что он видел в жизни, видение, которое потрясло его и сделало неуязвимым, а в конечном счете свелось к эффектному рассказу, который производил впечатление на девушек.

У Джин больше не оставалось времени для размышлений о смерти; теперь она только надеялась, что в свой срок, когда настанет время собирать последние силы (если именно так это ощущается изнутри), она сумеет перенастроить себя таким образом, чтобы Грегори поверил, будто она умирает спокойно и счастливо. Она не хотела умирать, как дядя Лесли. Голосом, не требовавшим рупора, миссис Брукс расписала Джин, как последние часы Лесли, хотя и свободные от боли, колебались между неприкрытой злобой и неприкрытым страхом. Джин, собственно, так и думала: последние два раза, когда она его навещала, он был перепуган и слезлив, хотел, чтобы она уверила его во всевозможных несовместимых вещах: что его болезнь не опасна, что он, когда умрет, попадет на небо, что умрет он мужественно, что его бегство в Америку не будет поставлено ему в вину, что все врачи врут, что еще не поздно заморозить его так, чтобы он был разбужен, когда найдут лекарство от рака, что позволительно хотеть умереть и что она все время неотступно будет при нем, правда? А не то миссис Брукс пойдет на убийство ради его безделушек.

Она успокаивала его лживыми заверениями с такой же быстротой, с какой он проговаривал свои страхи, но, кроме того, пыталась отвлечь его – пусть совсем ненадолго – от этой беспощадной зацикленности на себе. Внушала, что, конечно, Грегори выберется его проведать, а он, Лесли, постарается не огорчать своего племянника. Лесли словно бы не слышал, и Джин с опаской ждала отъезда Грегори; но его рассказ о том, с каким юмором и мужеством держался Лесли, успокоил и впечатлил ее. Наверное, отчасти в этом крылось бесстрашие перед лицом смерти; наверное, изображать мужество ради близких оказалось более благородной, более высокой формой мужества.

Вначале Грегори был против материнского плана. Усматривал в нем какую-то мрачную патологию.

– Конечно, это мрачная патология, – согласилась Джин. – Если я в девяносто девять лет не имею права на мрачные патологии, то о чем вообще разговор?

– Я имею в виду излишние патологии.

– Не занудствуй. Если ты такой в шестьдесят лет, не представляю, как ты протянешь следующие сорок.

Наступила пауза. Джин смутилась. Удивительно, что после стольких лет жизни с языка еще слетает всякая несуразица. что-нибудь несуразное. Надеюсь, ему это не грозит; надеюсь, ему достанет мужества, чтобы этого избежать. Грегори тоже смутился, но еще и пришел в раздражение. Неужели она и вправду считает, что я могу на это пойти? Неужели она думает, что мне не дано этому сопротивляться. Но я все для себя решил. И тем не менее: достанет ли у меня смелости сделать этот шаг?

В погожий мартовский день они выдвинулись в северном направлении. Джин не глазела по сторонам. Ей требовалось беречь энергию. Сидя с открытыми глазами, она видела лишь какую-то дымку. Временно отключила газ – вот как она предпочитала об этом думать.

Когда они доехали до небольшого аэродрома, затерянного среди полей, еще подернутых инеем, она обернулась к Грегори:

– Ты, часом, шампанского не захватил?

– Я об этом подумывал, пытался угадать твой настрой, но побоялся, что ты сочтешь это неуместным. То есть, – добавил он с улыбкой, – раз уж ты окончательно перешла на мрачные патологии.

– Совершенно верно, – сказала она с ответной улыбкой. И наклонилась, чтобы его поцеловать. – Повод уж больно неподходящий для шампанского.

Когда они медленно шли по асфальту, легкий дополнительный нажим на согнутую руку Грегори подсказал ему, что мать хочет остановиться. В этот холодный, сухой день солнце опустилось почти до кромки облаков, подпираемых горизонтом. Маленький, допотопный аэроплан – реактивный самолетик, списанный с баланса какой-нибудь фирмы еще в середине девяностых, прикинул Грегори, – застыл ярдах в сорока перед ними. На асфальте выделялись ярко-желтые полосы и крупные желтые цифры.

– Не такой уж серьезный вывод, Грегори, милый, – сказала она, – но жизнь-то серьезна. Я заговорила об этом только потому, что на протяжении нескольких лет сама не знала, так ли это. Но жизнь в самом деле серьезна. И еще: выше неба – и впрямь только небо.

– Конечно, матушка.

– А вот и кое-что для тебя. – Она извлекла из кармана жестяную полоску с грубо выбитыми буквами: ДЖИН САРДЖЕНТ XXX. – Можешь считать эти «иксы» поцелуями, – сказала она.

У Грегори защипало в глазах.

По пути к трапу из глубин ее памяти стало выплывать одно из самых давних воспоминаний. Еще серия шагов. ПУНКТУАЛЬНОСТЬ, вспомнила она. А потом УСЕРДИЕ. И… что еще?.. УМЕРЕННОСТЬ. Именно. А точнее, «УМЕРЕННОС». Плюс ХРАБРОСТЬ. Да, верно. ХРАБРОСТЬ. И всегда держаться подальше от фондовой биржи. Другие слова она так и не припомнила, о чем пожалела. По прошествии девяти десятилетий жизни ей все еще думалось, что это дельные советы. Вероятно, для Грегори они будут не лишни. Пунктуальность, захотелось ей шепнуть ему на ухо. Усердие, Умереннос, Храбрость, а также держаться подальше от Фондовой Биржи.

Когда Грегори бережно застегнул поперек ее живота ремень безопасности, она подумала: близится последняя на моем веку История. Ну, может, будет еще пара-другая происшествий, и в особенности одно, небывалое Чудо. Но История определенно последняя. Список исчерпан.

Они взлетели к востоку, оставив позади оголенную рощицу, потом заброшенный гольф-клуб. Пара бункеров уставилась на них снизу пустыми глазницами. Тут и там виднелись крошечные красные флажки – ни дать ни взять