Читать «Королевская кровь-14. Часть 2» онлайн

коллега. Хочешь быть с женщиной — будь. Дай ей то, что она хочет.

— И чего же? — проворчал Стрелковский.

Тандаджи подождал, пока закипит чайник, засыпал растворимого кофе с сухим молоком, залил кипятком. Он почему-то, имея возможность и поставить кофемашину, и даже нанять сотрудника, который будет варить ему настоящий кофе, на работе предпочитал именно растворимый. Тидусс жестом фокусника достал из стола маленькую коробочку, источавшую сладкий коричный запах. Взяв специю кончиком ложечки, сыпанул ее в кофе. И зажмурился от удовольствия.

— Откуда же я могу это знать, — заговорил он, когда они уже минуту молчали, попивая из чашек. — Это же не я на ней жениться собираюсь. Кстати, а почему ты собираешься? Нет, я знаю, что она тебе идеально подходит и носит твоего ребенка. Без ребенка бы женился?

Игорь сам об этом несколько раз думал.

— Мне с ней хорошо и легко, — отозвался он. — Очень комфортно. Однозначно бы женился.

— Хорошо, легко и комфортно с подушкой, Игорь, — жестко сказал Тандаджи. — Жениться надо на той, кого любишь. И говорить ей об этом каждый день. Я вот Таби каждый день говорю… когда бываю дома, и ей все равно мало. А «удобно» это не человек, а функция. Может, она себя рядом с тобой чувствовала функцией, а, Игорь? Ты ей говорил, что любишь?

— Я не знаю, люблю ли, — с трудом ответил Стрелковский. — Я знаю, что такое любовь, и она другая. Но с Люджиной я хочу прожить всю жизнь. Любовь ли это? Я не знаю. Она говорила, обещала мне, что будет со мной в любом случае, и я верил в это. И я хочу этого. Хочу быть с ней, Майло.

— А, женщинам свойственно верить в то, что они не смогут исполнить, — махнул рукой тидусс. — Разберись с этим, друг. Вдруг то, что ты считаешь любовью, называлось одержимость? А если ты и действительно ее не любишь, то несправедливо держать ее при себе. Женщина перегорит, смирится, и найдет того, кто будет ее любить.

— Не слишком ли нерабочую тему мы обсуждаем? — осведомился Стрелковский. Ему было неуютно, словно нужно было встать лицом к лицу с чем-то страшным. И снова чувствовался во рту вкус горечи, поражения и предательства.

Хотя, может, это просто был дурной кофе.

Тидусс отхлебнул из чашки и посмотрел на коллегу черными блестящими глазами.

— Нет, конечно. На самом деле все, что мы делаем — делается ради любви, Игорь. Я делаю все ради своей жены, матушки, детей и внуков. Даже то, что руковожу Зеленым крылом — я делаю ради любви к ним. Чтобы они жили в спокойной стране. А ради чего ты живешь, Игорь?

— Ради долга? — ответил Стрелковский через несколько минут.

Тандаджи усмехнулся.

— Я не буду делать вид, что я ничего не знаю и не понимаю. Просто подумай вот о чем, друг мой. Долго ли продлилась бы та твоя любовь, если бы не закончилась так… кроваво? Было ли у вас будущее и был бы ты счастлив с тем, что она могла тебе дать? И сейчас будь честен. Если бы… твоя любовь была жива. Но и с Люджиной вы прошли все, что прошли до сих пор. Кого бы ты выбрал?

И как бы ни хотелось Игорю свернуть этот разговор, он проговорил:

— Невозможное условие, Майло. Выбрать одну значит предать другую.

— Как хорошо, что тебе сейчас не нужно выбирать, правда? — заметил тидусс тоном мудреца и допил кофе. — Но если бы ты сейчас выбрал не Люджину, то, может, стоит отнестись к ней с уважением и отпустить ее? Сам не верю, что это говорю, но воспитывать ребенка можно и не находясь в отношениях с его матерью. Наверное, — он покачал пустой кружкой, — это моя слабость к Дробжек.

Стрелковский после этого разговора несколько дней ходил беспокойный. Ходил на могилу к Ирине, смотрел на надпись на ее надгробии. Пошел с работы пешком по мосту через Адигель и долго глядел на воду, вспоминая, как хотел прыгнуть — и понимая, какую ошибку бы совершил, если бы сделал это.

Дома было тихо. Слуги умели быть незаметными.

Он написал Люджине очередное короткое письмо — а потом подумал, что плевать на то, как называется то, что он чувствует к ней. В конце концов, какая разница? Ей нужна помощь и забота, а уж он как-нибудь в чувствах разберется.

И все же каждый день он вспоминал вопрос Тандаджи.

«Кого бы ты выбрал, Игорь, сейчас? И если это не Люджина — может, стоит ее оставить?»

Глава 10

Начало июля, Ренсинфорс, Данзан Оюнович Черныш

Данзан Оюнович Черныш мирно читал последний, еще довоенный выпуск научного журнала из Йеллоувиня, сидя в камере в замке Бермонт. И был вполне доволен происходящим.

Свое заключение маг воспринимал как возможность побыть в тишине. Слишком долго он находился среди людей, и сейчас, что в подвальной камере Константиновского дворца в Иоаннесбурге, на которую Свидерский то и дело накладывал дополнительные щиты и плетения, а Черныш развлекался тем, что постепенно расплетал их, что здесь, окруженный живым камнем замка Бермонт, он наслаждался одиночеством.

Единственный человек, с которым ему хотелось бы общаться, погиб, а все остальные не вызывали у Данзана Оюновича желание к ним возвращаться. Разве что он поговорил бы с Таис еще раз… но ничего. Успеет еще.

Сейчас, когда он потерял почти все, когда почти побывал за гранью и вернулся, когда проводил туда брата, он чувствовал себя более живым, чем много-много лет до этого. Даже в терроре против правителей Черныш участвовал хладнокровно, оценивая все с точки зрения глобальной цели. Последним, что волновало его, была магнаука да соревнование с Алмазом. Но друга больше нет, глобальная цель достигнута, а наука, развитие которой он считал своей миссией, вдруг стала чем-то второстепенным.

Первой целью стало обещание Алмазу позаботиться о его учениках — и желание снова ощутить себя живым. Как тогда, когда они со Старовым стояли плечом к плечу, защищая портал от тени бога.

Что же, ученики получат доступ к его изобретениям и патентам. А вот жить… жить нужно начинать с чистого листа.

— Слишком благополучен я стал, Алмазушко, — пробормотал он, — слишком закостенел. Сомневаюсь, конечно, дружище, сомневаюсь… Но, думаю, пора мне перевернуть эту шахматную доску.

Мальчишка Бермонт использовал затейливые методы давления, и Черныш даже слегка оживился, ощутив после того, как его с помощью Свидерского конвоировали в камеру, что стихийные потоки недоступны. Максимум Данзан Оюнович мог себе подогреть остывший чай в кружке или вызвать легкий ветерок, чтобы освежил лицо — воздух в подземелье был