Читать «Кенигсберг» онлайн

кто-либо ожидал. Императрица Анна — не декорация, я это давно понял. Уж лучше бы была декорация: декорации не будят меня в шесть утра вопросами про помол мельниц в Ладоге.

— Ты что лыбишься? — спрашивает она.

— Я думаю о государственной важности каши.

— Ты о ней же думал вчера.

— Государственная важность — понятие постоянное.

Яков Сивый хмыкает с дальнего конца стола — он никогда не признаёт меня до конца, и я это ценю: если бы он подчинился сразу, я бы его не взял. А так — держит меня в форме. Полезнее любого фехтмейстера.

После завтрака Анна задерживает меня у двери, поправляет петлицу на камзоле.

— У тебя сегодня Сенат?

— Военный. Потом бригада. Потом — улица, рынки. Потом — опять Сенат, про браки и майораты. Потом — новгородцы с отчётом.

— Потом — окно и я, — она говорит это не вопросом. — Не забудь.

— Никогда, — говорю я. И это, если разобраться, единственное обещание, которое я не планирую нарушать никогда, во всей этой бесконечной вертикали жизней. Всё остальное — сделки, компромиссы, уступки. А это — правда.

______________________________________________________

Зал Сената всегда пахнет воском, чернилами и вялой работой. Сегодня к вялой работе добавился лёгкий страх: я позвал не только штатных сенаторов, но и всех военных, кого смог дотащить до стола. И Суворова, конечно. Суворов пришёл, как всегда, будто его разбудили посреди ночи и сказали «иди», — и рад этому. Вид у него такой, будто он успел перед этим объехать полков восемь и проинспектировать их лично, а заодно кого-то построить.

— Ваше Величество, — канцлер Пётр Борисович Шереметев открывает заседание. — По повелению вашему вносится вопрос об устройстве армии.

— Об устройстве не только армии, — говорю я. — Об устройстве войны.

Раздаю листы. Долгоруков-Крымский, Румянцев, Бутурлин, Голицын, Долгоруков — военные сенаторы. Бумаги идут по столу, и я слышу, как шуршат страницы — звук, который в этом зале дороже фанфар. Говорю медленно, чтобы никто не успел увильнуть.

— Первый ударный корпус разворачиваем. Измайловцы — в Киев. Семёновцы — в Москву. Астраханцы уже в Новгороде. Преображенцы — в Петербурге. Основой является ударная бригада, двух полкового состава -пехота и драгуны. В ней — по роте охраны, егерей, снайперов, гренадер, кирасир, казаков, калмыков, гусар, и дивизион из восьми двенадцатифунтовых единорогов. Это усиление бригады. По батальону того же состава и шестнадцать полпудовых единорогов — усиление дивизии. По полку и тридцать два пудовых единорога – усиление корпуса. Две бригады и усиление сводим в дивизию, две дивизии и усиление в корпус. В первом ударном корпусе, бригады разворачиваются на основе гвардейских полков с приданием драгун.

— Столько на один корпус? — уточняет Румянцев, водя пальцем по бумаге.

— Не «столько», — говорю я. — Ровно столько. И в Преображенском полку в Петербурге — усиление корпуса. По батальону и полку: охраны, егерей, снайперов, гренадер, кирасир — конная гвардия, казаков, калмыков, гусар — и бригада из тридцати двух пудовых единорогов.

Суворов смотрит на меня, как на яблоко, которое он уже успел надкусить и теперь решает — доедать или вернуть на ветку.

— Единорог, ваше Величество, — говорит он наконец, — полезен. Но тридцать два пудовых единорога на один корпус — это уже не поддержка, это вербальная наглость.

— А я, Александр Васильевич, предпочитаю, чтобы наглость была вербальной, а не вражеской.

Он хмыкает. Это у него одобрение высшей пробы — я уже выучил градацию: «хмыкнул» — хорошо, «хмыкнул и поправил свои волосы» — отлично, «хмыкнул, поправил волосы и записал в блокнот» — надо немедленно строить храм.

— Второй корпус в Кёнигсберг, Литву и Прибалтику, — продолжаю я спокойно. — Третий — в княжества Западной Украины и Белоруссии. Четвёртый — по линии Белгород, Харьков, Полтава, Воронеж.

— А резервные? — спрашивает Долгоруков-Крымский.

— Пояс от Пскова до Саратова и Вологды, в дальнейшем и за волгу, в сибирь, на урал и дальше. Ударные корпуса: семь баз по четыре с половиной тысячи человек в ударном корпусе и восемь по тысяче триста. В резервных — семь баз по две тысячи триста и восемь по семьсот. Офицеры и сержанты — на сто процентов, рядовые — на пятьдесят. Если война — из них за один месяц вырастут новые корпуса.

В зале — тишина. Потом Шереметев-старший спрашивает то, что все боятся спросить:

— Из чего это, ваше Величество?

— Из денег, Пётр Борисович. И из офицеров.

— Денег в казне нет, — говорит кто-то вполголоса. Точно помню — кто-то из бывалых. И он прав, и все это знают, и я это тоже знаю, лучше всех.

— Денег в казне нет, — соглашаюсь я. — Денег в империи много. Это разные вещи, господа. Мы будем учиться перекладывать деньги из тех карманов, где они лежат без дела, в те, где они работают.

Дальше — про подготовку. Я излагаю систему так, как она задумана, и вижу, как в глазах стариков зреет то, что зреет всегда: смесь ужаса, жадности и уважения.

— Училища. В Петербурге — Преображенский полк и Конная гвардия. В Москве — Семёновский. В Киеве — Измайловский. Четыре полка по две тысячи списочного состава: сто офицеров, пятьсот сержантов, четырнадцать сотен курсантов. Приём — с четырнадцати лет в училища, дети дворян и не только, если не хотите служить, вместо вас будут служить и заслуживать титулы и славу.... Четыре года училища — и в восемнадцать лет мальчишка идёт в гвардейские полки ударных бригад. Там за четыре года он проходит путь от рядового до младшего офицера, и выпускается в армию — на два звания старше. Выпуск — триста пятьдесят офицеров в год с полка. С четырёх полков — тысяча четыреста офицеров в год. Этого достаточно, чтобы закрыть потребность армии.

— «И не только»? — уточняет Долгоруков-Крымский. Бровь у него ползёт вверх медленно и величаво, как сдвигается в зиму лёд на Неве.

— И не только. Если мальчишка грамотен, здоров и упрям — я готов с ним разговаривать. Купеческий сын, который умеет считать, для пушки полезнее графский сын, который умеет только прятаться от неё.

— В зале что-то зашевелилось. Это не бунт. Это переваривание.

— А артиллерия? — спрашивает Лев Демидов, тихо, вполголоса, хотя он