Читать «Кенигсберг» онлайн

слово не как вопрос — как утверждение. Как человек, который услышал то, что давно искал, но не мог сформулировать. — Система. Не корабли — система.

— Именно. Корабль — не воин. Эскадра — воин. Корабль — палец. Эскадра — кулак.

Полянский помолчал. Потом — тихо, почти про себя:

— Мне это говорил один человек. Давно. Ещё в двадцатом году. Когда мы после Гангута не знали, что делать с флотом. Он говорил: «Степан, флот — это не корабли. Флот — это руки, которые держат корабли». Я тогда не понял. Думал — философия. А сейчас — понял.

— Кто это был? — спросил я.

— Пётр Алексеевич. Пётр Первый. Я тогда был мичманом. Молодым, глупым. Он зашёл на наш корабль, посмотрел, как мы ставим паруса, и сказал: «Не так. Вы — не корабль. Вы — рука, которая держит копьё. А копьё — это весь флот». Я — не понял. А сейчас — понял.

— Хорошо, что понял, — кивнул я. — Теперь — давайте научим остальных.

— Понял, — кивнул Полянский, и в его глазах загорелся огонёк, который я видел у людей, которым дали задачу — и они хотят её решить. — Сигналы?

— Флагами. Полный набор. Начнём с простого: перестроение из походной колонны в боевой порядок. Крейсер — вперёд, на дистанции два кабельтова. Линкоры — за ним, в кильватер. Фрегаты — по флангам. Корветы — веером. Пакетботы — дальше, на пять кабельтовых. Сигнал — «Готовиться к перестроению». Исполнительный — «Марш».

— Атаки?

— Имитация. Крейсер — «прорывает» строй противника (воображаемого, разумеется), идёт на пересечение курса. Линкоры — разворот на девяносто градусов, заходят в «пролом». Фрегаты — охват с флангов. Корветы — добивают. Пакетботы — следят, докладывают.

— Противник — воображаемый?

— Полностью. Но — координаты реальные. Расчёты — реальные. Время — реальное. Если кто-то опоздает на минуту — в бою это будет стоить корабля. В учениях — только выговор.

— А если опоздает на пять минут? — спросил Полянский с хитрой полуулыбкой.

— Тогда — двойной выговор. И лишение пива на ужин.

— Это — серьёзнее, чем выговор, — засмеялся Полянский. — Матрос скорее жизнь отдаст, чем пиво.

Полянский кивнул и повернулся к сигнальщику:

— Поднимай: «Эскадре — готовиться к манёврам».

Флаги взлетели на гафеле «Святослава» — разноцветные, как попугаи. И эскадра — затрепетала.

Моряки были в шоке. Я видел это — по лицам, по движениям, по тому, как матросы на «Ретиванском» переглядывались, не понимая, что происходит. Они привыкли к одному: идти за флагманом, в колонне, ровно, как обоз на марше. Флагман повернул — они повернули. Флагман остановился — они остановились. Просто. Понятно. Беспроблемно. А теперь — их просили перестроиться. В боевом порядке. С манёвром. С координатами. С временем. Это было — не просто новое. Это было — невозможное. Это было — как если бы тебе всю жизнь говорили «иди прямо», а теперь сказали «танцуй».

Я стоял на шканцах с подзорной трубой и смотрел, как одиннадцать кораблей пытаются стать — одним.

Первое перестроение — тридцать семь минут. Вместо пятнадцати. «Ретиванский» застрял на развороте — его капитан, видимо, ждал, пока все остальные начнут, а потом уже он. Командир «Громобоя» слишком рано лёг на новый курс и оказался впереди флагмана, что было — и нелепо, и опасно. «Святой Андрей» перепутал сигнал и пошёл не туда — вообще в другую сторону, будто решил, что манёвр — это добровольное дело. Фрегаты — «Быстрый» и «Стремительный» — столкнулись бортами, не сильно, но — столкнулись. С дерева посыпалась щепа, и кто-то на «Быстром» заорал: «Куда правишь?!» — а голос с «Стремительного» ответил: «А ты куда правишь?!» Корветы — разлетелись кто куда, как испуганные воробьи. Один — «Морфей» — вообще ушёл на два кабельтова от эскадры, будто решил, что «веером» — это «уходи куда хочешь». Пакетботы — исчезли за горизонт, уплыв на шесть кабельтовых вместо пяти. «Меркурий» — не вернулся до конца манёвра. Его капитан, видимо, решил, что пять кабельтовых — это для трусов, а шесть — для настоящих моряков.

— Тридцать семь минут, — сказал Полянский, глядя на часы. Его голос был ровным, но в нём слышалась боль — боль человека, который видит, как его дети не умеют ходить. — Это — много. В бою — это смерть.

— Это — первый раз, — ответил я. — Первый раз — всегда плохо. Давайте ещё.

Второе перестроение — двадцать восемь минут. Лучше. «Ретиванский» развернулся вовремя — его капитан, видимо, получил нагоняй от собственного боцмана. «Громобой» — тоже, и на этот раз не лез вперёд. «Святой Андрей» — наконец — пошёл правильно, хоть и с задержкой в полминуты. Фрегаты — разошлись, но с задержкой. Командир «Стремительного» на этот раз не столкнулся с «Быстрым», но держался от него так близко, что это выглядело как ревность. Корветы — почти попали в позиции. «Морфей» — вернулся. Пакетботы — вернулись на пять кабельтовых. «Меркурий» — появился из тумана, как будто ничего не случилось.

— Двадцать восемь, — сказал Полянский. — Лучше. Но — мало.

— Ещё, — сказал я.

— Ещё, — кивнул он.

Третье — двадцать две минуты. Четвёртое — девятнадцать. Пятое — семнадцать.

К пятому разу моряки — все, от лейтенанта до матроса — уже не паниковали. Они — втянулись. Я видел, как боцман на «Ретиванском» кричал на матросов не от злости — от азарта: «Быстрее! Быстрее, мать вашу! Не на прогулке!» Я видел, как наводчик на «Громобое» сам — без приказа — разворачивал стволы в сторону «воображаемого противника», будто реально ждал врага. Я видел, как командир «Быстрого» — молодого фрегата — махал флагами своими руками, потому что сигнальщик не успевал. Тот бедный сигнальщик стоял рядом с растерянным лицом, держа в руках пучок флагов, и, видимо, думал: «Мой капитан сошёл с ума. Но — может, это к лучшему».

На «Чайке» — корвете — матросы начали считать вслух: «Раз, два, три — поворот!» — и попадали в ритм. На «Ветрогоне» — тоже. Они — пели. Не по приказу — сами. Песня — простой, матросский мотив, без слов, но с ритмом. И в этом ритме — сила. Когда люди вместе поют — они вместе двигаются.

Родька стоял у борта и смотрел на манёвры с выражением человека, который видит что-то непонятное, но — уважаемое.