Читать «Кенигсберг» онлайн

таким видом, будто от улова действительно зависела судьба мира. И через пять минут — вытащил. Треску. Меньше моей, но — гордую. Мирон посмотрел на неё, потом на мою, потом — на Ану, и сказал:

— Ну, проиграл. Но — не сильно.

— Не сильно, — согласился Груня, который стоял рядом и держал свой вальк, потому что без валька он чувствовал себя голым. —на пару фунтов меньше. Но — по характеру — одинаково упрямая.

Тихон Леший — худой, быстрый, незаметный — поймал две селёдки, но так тихо, что никто не заметил, пока он не положил их на стол.

— Как ты? — спросил я.

— Тихо, — ответил Тихон. И это было всё, что он сказал за весь день.

Степан Ратманов ловил и одновременно чинил удочку Якова Сивого, который сломал её, зацепив за борт. Яков — злился. Степан — молчал и чинил. Дарка бегала по палубе и считала рыбу: «У императора — одна, у императрицы — одна, у Мирона — одна, у Родиона — шесть…»

— Шесть?! — возмутился я. — Родь, ты шесть штук поймал?!

— Это не я, — ответил Родька невозмутимо. — Это Ладога. Ладожская привычка. Если ловишь — лови много. На один укус не рассчитывай.

— Мы на Балтике, Родь.

— Море — оно везде море. А привычка — она от реки.

Я посмотрел на него, на Ану, на море, на корабли, замершие вокруг, на людей, которые смеялись, спорили, хвастались уловом — и вдруг понял: вот оно. Вот ради чего всё. Не ради флагов, не ради титулов, не ради побед, которые потом впишут в учебники. Ради этого момента. Ради того, чтобы стоять рядом с ней, ловить рыбу посреди Балтики и знать, что все эти люди — с нами. Что они верят не в титул, а в нас. Что Родька ловит рыбу по-ладожски, а Ким — по-тихоокеански, а Кумани — по-черноморски, а все вместе — по-русски. И — по-нашему.

Повар Степан — тот самый, усатый, невысокий — получил рыбу и засиял. Он жарил треску на решётке, прямо на палубе, над жаровней, и запах — божественный. Треска шкворчала, масло шипело, дым поднимался в небо, и чайки — те самые, которые знали, где рыба — кружили над «Святославом» с криками, которые звучали как «Дайте! Дайте!»

— Не дам, — сказал им Родька. — Сами поймали — сами и съелим.

— Родь, — Ана засмеялась. — Ты с чайками разговариваешь?

— А что? Они — понятливые. Быстрее, чем некоторые люди.

Мы ели. Треска — жареная, с лимоном (из припасов), с картофелем (из Данцига), с чёрным хлебом. Камбала — варёная, с маслом и зеленью. Селёдка — солёная, с луком. И — пиво. Не вино — пиво, потому что на корабле пиво лучше, чем вино. Пиво — это морской напиток.

Орловы ели жадно, как люди, которые давно не ели свежей рыбы. Фёдор — методично, как всё, что делал. Григорий — быстро, и при этом умудрялся обсуждать траектории бомб. Алексей — медленно, с удовольствием, и глаза его были закрыты, будто он запоминал вкус.

— Хорошо, — сказал Алексей, откладывая кость. — Очень хорошо. Я не ел такой рыбы с тех пор, как…

— С тех пор как? — спросил я.

— С тех пор как мать готовила, — ответил он тихо. И замолчал.

Фёдор посмотрел на брата, потом — на меня. И я увидел в его глазах то, что не видел раньше: не просто уважение — благодарность. За то, что я не стал расспрашивать. За то, что дал тишине быть тишиной.

Эскадра простояла так ещё час. Ловили, смеялись, делились историями — и в этих историях было больше единства, чем в любом приказе. Потом подняли паруса, и корабли снова двинулись вперёд — уже не просто как военная сила, а как команда, которая знает: даже посреди шторма и войны можно остановиться, закинуть удочку и поймать свою рыбу.

И море, казалось, улыбалось нам вслед — широкой, солёной, бесконечной улыбкой.

Глава 10 Море не терпит безделья

Море не терпит безделья. Это я понял давно, в одной из прошлых жизней — той, где мы с Аной плавали по Карибскому морю на корабле, построенном из нанороботов и надежды. Там я научился: если команда не занята — она начинает думать. А когда матрос думает — он либо скучает, либо боится. И то, и другое — плохо.

Поэтому через час после рыбалки, когда «Святослав» уже шёл под парусами и за кормой оставался шведский берег, я поднялся на шканцы и позвал Полянского.

— Степан Лукьянович.

— Ваше Величество?

— Мы в море. У нас эскадра. Одиннадцать кораблей. Время — есть. Почему не потренироваться?

Полянский посмотрел на меня. Потом — на море. Потом — на эскадру, которая шла за нами, ровная, как строчка в тетради. И — улыбнулся. Не широко, не показательно — уголком рта, как человек, которому только что сказали то, что он давно хотел сказать сам, но не решался.

— Тренировка, — повторил он. — Какая?

— Перестроения. Манёвры. Имитация атаки.

— Имитация?

— Да. Схема — крейсер прорывает строй. За ним — линкоры. Следом — фрегаты. Корветы — держат периметр. Пакетботы — дальний периметр, закрывают район.

Полянский моргнул. Потом — моргнул ещё раз. Потом — снял шляпу, протёр лоб, надел снова. Его лицо прошло через несколько стадий: удивление, сомнение, расчёт — и, наконец, согласие. Я видел, как он считал в уме — не цифры, а возможности. Прикидывал, сколько времени это займёт, сколько сигналов нужно, сколько матросов поймут, сколько — нет.

— Такой манёвр… — начал он медленно, и каждое слово звучало так, будто он примерял его к реальности, как сапог к ноге. — Я не видел. Ни в одном уставе. Ни в одной кампании. Это — новое.

— Новое, — кивнул я. — Потому что старое — не работает. Линейный бой — это когда два флота стоят друг против друга и стреляют, пока один не утонет. Это — медленно. Это — дорого. И это — глупо. Нужно — быстрее. Нужно — ударить и уйти. Крейсер — быстрый, манёвренный. Он — нож. Линкоры — молот. Фрегаты — клещи. Корветы — сеть. Пакетботы — глаза. Всё вместе — система.

— Система, — повторил Полянский. Он произнёс это