Читать «Кенигсберг» онлайн

Война, мир, реформы, англичане за кормой! А ты — рыбу ловить?!

— Именно, — спокойно ответил я, чувствуя, как внутри всё поёт от этой нелепой, прекрасной идеи. — Потому что если мы забудем, как ловить рыбу, то зачем мы вообще всё это затеяли? Чтобы есть консервы и смотреть на море из окна дворца? Нет. Я хочу рыбы. Сейчас. Свежей. Из Балтики. Которая — наша.

— Ну ты и… — Ана покачала головой, но улыбка не сходила с её лица. — Ладно. Давай. Но если я поймаю больше — ты рассказываешь про Нэйро.

— И про станцию, — добавила она. — И про Локи. И про всё.

— Договорились.

Приказ разошёлся по эскадре. Корабли легли в дрейф. Паруса убрали, якоря не бросали — просто замерли, покачиваясь на волне, будто прислушиваясь к морю. И тут началось: достали удочки, лески, крючки, наживку. Кто-то смеялся, кто-то пожимал плечами, кто-то — вроде Мирона Крюкова — сразу взялся вязать узлы с такой сосредоточенностью, будто от этого зависела судьба империи.

На «Ретиванском» — я видел в подзорную трубу — матросы спускали шлюпку. Зачем — непонятно. Но через десять минут из шлюпки вытащили сеть. Контрабандисты-рыбаки.

На «Быстром» — фрегате — лейтенант с недоумением смотрел на удочку, которую ему сунул боцман. Потом — пожал плечами, закинул и тут же зацепил водоросли. Матросы хохотали. Лейтенант — краснел.

На «Ласточке» — корвете — вообще устроили соревнование: правый борт против левого. Приз — двойная порция рома.

Мы с Аной стояли у борта «Святослава» — всё в тех же штанах, рубашках, с саблями и пистолями, будто только что вышли из боя, а теперь собирались на пикник. Удочки у нас были простые, деревянные, с медными крючками — такие, с которыми не стыдно стоять перед морем.

— Ну, — сказала Ана, опуская крючок в воду, — посмотрим, кто первый поймает.

— Спорим? — подмигнул я, чувствуя азарт, которого не было даже перед сражением.

— На что?

— Если я поймаю первым — ты поёшь мне ту песню. Ну, ту, кубинскую. Про море и про того, кто ушёл.

— А если я — ты рассказываешь, как ты вообще умудрился договориться с Нэйро. Всю правду, без сокращений.

— Договорились, — рассмеялся я, и этот смех был лёгким, как ветер.

Крючок ушёл в воду. Волна качала корабль, солнце грело плечи, ветер нёс запах соли и водорослей — и в этом запахе было что-то древнее, настоящее, вечное. Так пахло море тысячи лет назад, когда первые рыбаки выходили на нём. Так оно пахнет сейчас. Так будет пахнуть всегда.

Родька подошёл, посмотрел на удочку, посмотрел на меня, посмотрел на море. Потом — вздохнул и сказал:

— На Ладоге так — щуку ловят. Только леска — потолще. И крючок — побольше. И лодка — поменьше.

— Родь, тут нет щук, — сказал я.

— Знаю. Но — привычка.

Он взял удочку у одного из матросов, закинул и через минуту вытащил селёдку. Маленькую, серебристую, трясущуюся. Посмотрел на неё с отвращением:

— Вот это? Это — рыба? В Ладоге — в три раза больше.

— Родь, — Ана засмеялась. — Не жалуйся. Лови.

Родька ловил. И жаловался. И ловил. И снова жаловался. Но — через полчаса у него было пять селёдок и одна треска, и его лицо из зелёного стало почти нормальным.

И вдруг — рывок. Удочка в моих руках согнулась, леска натянулась, и я почувствовал этот живой, упрямый рывок — будто сама Балтика проверяла, достоин ли я её рыбы.

— Есть! — выкрикнул я, подтягивая. — Тяжёлая!

— Не дёрни! — крикнул Кумани, который подскочил с другой стороны палубы. — Дай ей устать! Подводи медленно!

— Я знаю! — огрызнулся я, чувствуя, как леска режет пальцы. — Я это делал, когда тебя ещё не было в проекте!

Ана хохотала, глядя, как я борюсь с рыбой, как матросы собираются вокруг, как Орловы смотрят на это с одинаковым выражением — смесью недоумения и восхищения.

— Тяни! Тяни, Дан! — кричала она, подпрыгивая. — Не отпускай! Она уйдёт!

— Спасибо, капитан очевидность! — рычал я, перебирая леску. Руки горели, спина ныла, а рыба — не сдавалась. Тянула вниз, тянула вглубь, будто не хотела покидать Балтику.

— Вот это император, — пробормотал Фёдор Орлов, качая головой. — Не Пётр, точно. Это вообще чёрт знает кто… но с ним весело.

— Согласен, — кивнул Григорий, не отрывая взгляда от моей рыбы. — Но вопрос: что это за вид?

— Треска, — сказал Алексей, не поворачиваясь. — Балтийская. По цвету и рывку — треска. Крупная.

— Ты откуда знаешь? — удивился Фёдор.

— Охотник, — пожал плечами Алексей. — Рыба — тоже дичь.

А я всё тянул и тянул, чувствуя, как мышцы горят от напряжения, и наконец из воды выскользнула крупная треска — серебристая, с тёмными полосами, тяжёлая, живая. Она билась на палубе, сверкая чешуёй, и все смотрели на неё, будто это был трофей не хуже захваченного фрегата.

— Свежачок, — удовлетворённо сказал я, вытирая лоб и чувствуя, как по коже бегут мурашки от ветра и счастья. — Вот это я понимаю. Двадцать фунтов. Не меньше.

— Двадцать три , — поправил Алексей, который уже стоял рядом и разглядывал рыбу с профессиональным интересом. — Крупная для балтийской. Обычно — десять-двадцать.

— Ты всё знаешь, — засмеялся я. — Ты что, и рыбак?

— Я — всё, что стреляет и ловит, — ответил Алексей серьёзно. — Это — одно и то же. Терпение, прицел, момент.

Ана всё ещё смеялась, но теперь уже и сама подсекла — и вытащила камбалу, здоровенную, плоскую, пятнистую, с хитрым видом, будто она специально пряталась, чтобы удивить нас.

— Моя! — торжествующе воскликнула она, поднимая камбалу за хвост. — Значит, ты рассказываешь. Всю правду.

— Это — нечестно, — сказал я. — Камбала — нечестная рыба. Она плоская. Её легче вытащить.

— А треска — честная? — засмеялась Ана. — Треска — честная, а камбала — нет? Ты бы это в Сенате сказал. «Ваша честь, камбала — нечестная рыба». Смешно.

— Смешно, — согласился я. — Но ты победила. Расскажу. Но сначала — обед. Из этой трески. И этой камбалы. И ещё той, что поймает Мирон.

Мирон, услышав своё имя, тут же наклонился над удочкой с