Читать «Кенигсберг» онлайн

class="p1">— Что думаешь? — спросил я.

— Думаю, — ответил он, — что это — как ушкуи. Когда мы на Ладоге идём — тоже строимся. Впереди — дозорные, позади — тяжёлые, по бокам — лёгкие. У нас это называется «волчий шаг». Волки так ходят. Впереди — быстрый, позади — сильный, по бокам — зрячие.

— Вот видишь, — засмеялся я. — Морская тактика — от ладожских ушкуев. Кто бы знал.

— Мы бы знали, — ответил Родька с полным серьёзном. — Мы — всегда знали. Просто — не говорили. У нас — не принято.

Ана стояла рядом и комментировала с экспертностью человека, который провёл в море больше лет, чем половина этих матросов:

— «Ретиванский» — молодец. Поворачивает чисто. «Громобой» — ленится. Опаздывает на полминуты. «Святой Андрей» — старается, но — путает сигналы. Ему нужен новый сигнальщик.

— Ты бы стала адмиралом, — сказал я.

— Я бы стала — лучшим адмиралом, — ответила она. — Но мне — некогда. Я — императрица. И — валькирия. И — рыбак. На все руки — мастер.

— На все — руки, — согласился я. — Особенно — на те, что держат саблю.

— И удочку, — добавила она.

— И удочку.

— Семнадцать минут, — сказал Полянский, и в его голосе было что-то новое — не удивление, не гордость. Уважение. — Это — уже работает.

— Работает, — кивнул я. — Но — мало. Нужно — десять.

— Десять? — Полянский посмотрел на меня. Потом — на эскадру. Потом — снова на меня. И в его взгляде было: «Вы — сумасшедший. Но — правый». — За десять минут одиннадцать кораблей перестраиваются из походной колонны в боевой порядок, с прорывом крейсера, заходом линкоров и охватом флангов?

— Да.

— Это — невозможно.

— Нет. Это — норма. Просто — мы к ней не привыкли. Привыкнем — и десять станет — много. Будем делать — пять.

— Пять?! — Полянский закрыл глаза. Открыл. Покачал головой. — Ваше Величество, я плаваю тридцать лет. Я видел, как шведы перестраиваются за тридцать минут. Я видел, как англичане — за двадцать. Я видел, как голландцы — за пятнадцать. Но — за десять — не видел. Никто не видел.

— Значит, — мы будем первыми. Русские — всегда первыми. В том, чего никто не видел.

Полянский посмотрел на меня — долго, внимательно. Потом — усмехнулся:

— Пётр Михалыч говорил похоже. «Мы — первые. Всегда — первые. Даже когда не знаем — куда.»

— Знать — куда — это половина. Вторая — идти.

— Идём, — кивнул Полянский.

Мы тренировались ещё два часа. К концу — десять минут. Ровно десять. «Святослав» — первый, на два кабельтова впереди. Линкоры — за ним, в кильватер, как три гончие на поводке. Фрегаты — по флангам, как клещи. Корветы — веером, как сеть. Пакетботы — на пять кабельтовых, как глаза. Одиннадцать кораблей — одна система. Один кулак. Один удар.

Когда последнее перестроение закончилось и Полянский объявил: «Десять минут. Ровно», — на палубе «Святослава» кто-то из канониров — не по приказу, не по уставу — крикнул: «Ура!» И — подхватило. Сначала — на «Святославе». Потом — на «Ретиванском». Потом — на «Громобое». С одного корабля на другой, как огонь по фитилю: «Ура! Ура! Ура!» Одиннадцать кораблей, и каждый — кричал. Не потому что приказали. Потому что — получилось.

Полянский стоял у штурвала и смотрел на эскадру, которая шла в боевом порядке, — и лицо его было таким, какого я никогда не видел. Не гордость, не радость — тишина. Озарение. Момент, когда человек понимает: вот — то, ради чего он служил. Не ради чина, не ради жалованья, не ради мундира — ради этого. Ради системы, которая работает. Ради десяти минут, которые стоят тридцати лет.

— Так и надо, — сказал он. И голос его был тих, но — твёрд. Не просто плавать. Тренироваться. Вот — как надо. Не просто плавать, а тренироваться.

— Вот именно, — кивнул я. — Корабль, который не тренируется — это бочка. Деревянная, дорогая, с пушками. Но — бочка. А корабль, который тренируется — оружие.

— Оружие, — повторил Полянский. — Да. Это — оружие.

Орловы стояли у борта и смотрели на эскадру. Фёдор — молча, с лицом человека, который видит тактику и запоминает. Григорий — считал вслух, шевеля губами: «Десять минут… одиннадцать кораблей… сигнал — флагами… расстояние — два кабельтова…» Алексей — смотрел на корветы, которые шли веером, и я видел: он мысленно заменял их на егерей. «Веер — рассыпной строй. То же самое. Только — на воде».

— Вы заметили? — сказал Алексей, и все повернулись. — Это — как на суше. Крейсер — авангард. Линкоры — главные силы. Фрегаты — фланги. Корветы — рассыпной строй. Пакетботы — дозор. Та же тактика. Только — вместо ног — паруса.

— Верно, — кивнул я. — Тактика — одна. Среда — разная. На суше — шаг, на море — узел. На суше — холм, на море — волна. Но — принцип — один: удар, охват, добивание.

— Тогда, — сказал Фёдор медленно, — я могу командовать эскадрой. Если знаю пехоту.

— Нет, — ответил я. — Вы можете — понимать. Но — командовать — нет. Командовать эскадрой — это не понимать. Это — чувствовать. Ветер, волна, течение, парус. Это — не тактика. Это — инстинкт. У Полянского — есть. У вас — нет. Пока.

— Пока, — повторил Фёдор. И я видел: он — принял. Не как упрёк. Как вызов.

Вечером мы легли на курс к Кёнигсбергу. Солнце уходило за шведский берег, и небо горело — оранжевое, лиловое, багровое, как будто кто-то разлил вино по облакам. Море отражало его, и казалось, что мы плывём по расплавленному золоту.

Я стоял на корме и смотрел назад, на эскадру, которая шла за мной — уже не в боевом порядке, а в походной колонне, ровно, спокойно. Но — другой. Не той, что была утром. Утром они были — одиннадцать кораблей. Сейчас — эскадра. Разница — как между толпой и армией. Толпа — это люди рядом. Армия — это люди вместе.

Ужин был на палубе. Воздух — тёплый, с запахом моря и хлеба. Степан — повар — превзошёл