Читать «Кенигсберг» онлайн

— друзей. Это — сложнее.

Ана засмеялась — тихо, в подушку, чтобы не разбудить вахтенного за стеной.

— Ты — невозможный.

— Я — возможный. Просто — не обычный.

— Это — одно и то же.

— Нет. Невозможный — это тот, кого нет. А не обычный — это тот, кто есть, но — другой.

— Спи, философ.

— Сплю.

— Но сегодня — море, — сказала она.

— Сегодня — море.

Она заснула первой. Я — через минуту. И мне не снилось ничего. Впервые за долгое время — ничего. Только — тишина. Тёплая, тёмная, как каюта на корабле посреди Балтики. Тишина, в которой можно было — просто быть.

Утро. Знакомые места. Берег — пологий, песчаный, с редкими деревьями и рыбацкими лодками. Вдалеке — шпили. Кёнигсберг. Мы шли к нему по воде, а Суворов — по суше. Кто первым — увидим.

Я стоял на палубе — уже не в штанах и рубашке, а в мундире. Император. Не корсар. Ана — рядом, в платье. Императрица. Не валькирия.

Но под мундиром — серьга. И под платьем — шрам от кинжала. Мы — не изменились. Просто — надели другое. Для берега. Для дела. Для мира.

Орловы стояли на баке — уже в мундирах, уже полковники, уже — другие. Но я видел: под мундиром у Алексея — тесьма от удочки. Он — не выбросил. Оставил. На память.

Родька стоял у борта — зелёный снова, но — живой. И — довольный. Берег — близко. Лес — близко. Ладога — далеко, но — не навсегда.

Полянский — у штурвала. Спокойный, собранный, как всегда. Но — другой. Он — видел систему. Он — знает, что это — не просто корабли. Это — кулак. И — он — часть этого кулака.

— Кёнигсберг, — сказал Полянский, глядя на шпили.

— Кёнигсберг, — кивнул я.

И мы пошли — вперёд. К берегу, к делу, к истории. И Балтика — серая, холодная, наша — осталась за кормой. Но — не ушла. Она — всегда будет с нами. В запахе соли, в скрипе снастей, в том, как Ана улыбается, когда ветер с моря треплет ей волосы. В том, как Родька кряхтит, но — держится. В том, как Орловы стоят на баке и смотрят — вперёд. В том, как Полянский кладёт руку на штурвал — уверенно, как на руль своей жизни.

Всегда.

Глава 11 Кенигсберг ...мы вернулись

Кенигсберг…

23–24 сентября 1762

Ну вот и всё. Эскадра вернулась.

Прёрнгельсмюнд был впереди — не то чтобы я по нему скучал, но причальные палы, приземистые склады и знакомые силуэты кёнигсбергских башен за рекой встретили нас как-то по-домашнему. Мы пришли.

Крейсер мягко касался причала, канаты летели на берег, матросы — наши, неутомимые, — работали с точностью, от которой любой шкипер в Европе поперхнулся бы трубкой. Я стоял на палубе рядом с Анной и смотрел, как причал оживает.

— Ну вот, — сказала Анна тихо. — Мы дома. Почти.

— Почти, — согласился я. — Дом — это где бываешь дольше двух ночей подряд. Мы тут вроде как прописались.

Она фыркнула, поправила выбившийся рыжий локон под шляпкой и добавила:

— Ты радуйся, что не в море. Тебя вон даже штормить перестало к концу плавания.

— Я не штормился, — возмутился я. — Я просто… адаптировался к волне.

— Ты зелёный был первые три дня, Дан.

— Это был морской бронзовый оттенок.

Она засмеялась — коротко, звонко, по-своему, — и я почувствовал, как внутри разливается тепло. Четырнадцать, двадцать, двести четырнадцать жизней — не важно. Каждый раз одно и то же: когда она смеётся, мир встаёт на место.

Трап лёг на причал. Палубный офицер скомандовал, и мы пошли вниз.

А на берегу нас ждали.

Кёнигсберг — город, который мы взяли не штурмом, а присягой. Восточная Пруссия принесла клятву русской короне в 1758 году, когда корпус Фермора занял провинцию, а местные сословия — после некоторого размышления и пары демонстраций артиллерии — решили, что лояльность далёкой петербургской императрице лучше, чем разорение от любой из воюющих сторон. С тех пор здесь стоял русский гарнизон, действовали русские комендатуры, а балтийские немцы — купцы, профессора, пасторы — постепенно привыкали к мысли, что русские не уйдут.

И не ушли. А теперь — при мне — и не собирались уходить.

Кёнигсберг в сентябре 1762 года был странным, живым, полурусским-полу немецким городом. Университет работал, Кант уже читал лекции, порт гудел от торговли, а на улицах можно было услышать русский, немецкий, литовский и польский в одном квартале. Город, который привык быть перекрёстком — и, похоже, начинал привыкать к тому, что перекрёсток этот теперь на восток.

Первым, кого я увидел на причале, был Николай Юсупов. Стоял чуть впереди остальных, в тёмно-зелёном кафтане, спокойный, собранный, с той своей полуулыбкой, которая могла означать всё что угодно — от «я знаю то, чего не знаешь ты» до «просто рад тебя видеть».

— Ваше величество, — сказал он, чуть поклонившись. — Эскадра вернулась. Все корабли. Потерь нет.

— Хорошая новость для начала дня, — ответил я. — Что есть плохая?

— Плохую завтра, — сказал Юсупов. — Сегодня — только хорошая.

Я усмехнулся. Он умел держать темп — и держал.

За Юсуповым стояли молодые — наши, из ближнего круга. Борис Шереметев, рыжий, горячий, уже рвался вперёд, но держал себя — еле. Михаил Долгоруков стоял рядом, светловолосый, собранный, и глаза его уже сканировали меня на предмет: что знает император, чего не знает, что подумал. Лев Демидов — огромный, светловолосый, молчаливый — возвышался над всеми, как башня, и лицо у него было такое, будто он тут не для церемонии, а для дела. Что, впрочем, было правдой.

Александр Строганов — спокойный, аккуратный, с той своей манерой выглядеть моложе и мягче, чем есть на самом деле. Николай Черкасский — быстрый, тёмноволосый, уже переминался с ноги на ногу, как горный конь, готовый к скачку. Ефрем Ефремов — высокий, гибкий, с лицом, на котором скука и напряжение боролись за первенство.

Георгий Багратиони — высокий, темноволосый, с той особенной княжеской осанкой,