Читать «Кенигсберг» онлайн

повозками, запахами.

Я ехал верхом, рядом — Анна, тоже верхом, хотя ей уже давно полагалось ехать в карете по статусу императрицы. Но попробуй заставь Анну ехать в карете, когда вокруг кони и хорошая погода.

— Не полезу, — заявила она ещё на причале, когда ей предложили экипаж. — Я три дня сидела на корабле. Хочу ехать сама.

Кучер посмотрел на меня. Я развёл руками. Кучер вздохнул.

Анна ехала прекрасно — не как придворная дама, а как человек, который вырос в седле. Впрочем, она и выросла не в дворцовых покоях, а в куда более суровых условиях. Куба, шестнадцатый век нашей эры — то есть нашей, альтернативной, — потом станция, потом подготовка, потом — вот. Императрица на коне, рыжая, с горящими глазами, в платье, которое не помешает ей в случае чего вытащить палаш.

Молодые ехали за нами — кто верхом, кто в открытых экипажах. Борис Шереметев скакал рядом со мной и светился, как медный самовар.

— Ваше величество, — сказал он, — я скучал.

— По чему? — спросил я.

— По земле. По коню. По нормальной еде. По тому, чтобы не качало.

— Тебе далеко до кавалериста, Борис, — сказал Ефрем Ефремов, ехавший чуть позади. — Кавалерист не скучает. Кавалерист ждёт.

— Я ждал! И скучал!

— Это не одно и то же.

— Для меня — одно!

Михаил Долгоруков ехал чуть левее, на спокойном гнедом мерине, и слушал. Он всегда слушал — и почти всегда слышал больше, чем говорили.

— Ваше величество, — сказал он, когда пауза позволила, — город спокоен. Но есть разговоры.

— Какие?

— Присяга держится. Немцы — практичный народ, они привыкли. Но среди профессуры и части бюргеров есть ожидание: что будет дальше? Останемся мы или уйдём?

— Останемся, — ответил я просто.

— Это и есть ответ, — кивнул Долгоруков. — Но они хотят его услышать.

— Услышат.

Мы проехали мимо Кафедрального собора — огромного, готического, с красным кирпичом, потемневшим от столетий. На острове Кнайпхоф, окружённый рукавами Прегели, он стоял как каменный корабль, и я невольно залюбовался.

— Красивый, — сказала Анна тихо.

— Красивый, — согласился Петер Крайцер, ехавший рядом. Его немецкое лицо было почти нечитаемым, но я видел: он доволен. Кёнигсберг — его город, в каком-то смысле. Его семья тут живёт, строит, работает. — Собор XIV века. Построен на месте старого. Есть легенда, что первый камень заложил магистр Тевтонского ордена.

— Магистр, — повторил я. — Теперь — русский император. Дела меняются.

Крайцер чуть наклонил голову.

— Дела меняются, — сказал он. — Камни остаются.

Я посмотрел на него. Петер Крайцер — человек порядка, графиков и точных обязанностей. Для него мир — это механизм, и если он работает, значит всё правильно. Кёнигсберг под русской короной работал. Значит — правильно.

Мы ехали по Альтштадту — старому городу, с его узкими улицами, мощёными булыжником, с домами, у которых фасады были выкрашены в жёлтый, розовый, бледно-зелёный. Ставни на окнах, цветы на подоконниках. Где-то пахло свежим хлебом, где-то — копчёной рыбой, где-то — лошадиным навозом, но это живой город, в нём всегда пахнет жизнью.

Мимо прошла женщина с корзиной, увидела нашу процессию, остановилась, присела в реверансе. Не русском — немецком. Но присела. И я кивнул ей, и она засмущалась и быстро пошла дальше.

— Немцы привыкают, — сказал Ян Шнайдер, ехавший чуть позади, с живыми быстрыми глазами. — Медленно, но привыкают. Купцы уже привыкли — у них товар идёт, пошлины разумные, порт работает. Бюргеры привыкают — русские офицеры платят за жильё и еду, не грабят. Профура — это отдельный разговор.

— Профура? — переспросил я.

— Университетская профессура, — пояснил Шнайдер. — Они думают. Им нужно понять, что русская корона — это не оккупация, а порядок. Новой порядок. Лучше старого.

— И что они решили?

— Пока — ничего. Но Кант, говорят, интересуется.

— Кант? — я чуть приподнял бровь.

— Да. Тот самый. Иммануил Кант. Профессор логики и метафизики. Говорят, он записывает наблюдения за русским правлением. Как учёный.

— Пусть записывает, — сказал я. — Может, пригодится.

Дмитрий Кумани, ехавший рядом, усмехнулся:

— В Керчи проще. Там либо ты торговал, либо тебя не было. Никакой метафизики.

— Керчь — это Керчь, — ответил Шнайдер. — А Кёнигсберг — это университет, философия и булочки с корицей. Тут всё сложнее.

— Булочки с корицей — это не сложно, — заметил Борис Шереметев. — Это вкусно.

— Борис, ты опять о еде, — сказал Ефрем.

— Я три дня ел солонину!

— Все ели солонину.

— Все — может быть. А я — нет!

Иван Иванов-младший, ехавший чуть позади на огромном сером коне — конечно, конь был ему под стать, — молча посмотрел на Шереметева и сказал:

— В Архангельске солонина — это деликатес. У нас треска. Сухая. Жёсткая. И черствый хлеб. И это — хорошее меню.

Борис открыл рот, закрыл, и промолчал. Что было мудро.

Сергей Ким ехал молча, как всегда. Его лицо ничего не выражало, но я заметил: он смотрел на дома, на крыши, на форму черепицы, на то, как устроены водостоки. Инженер. Он видел в городе то, чего другие не видели.

— Крыши хорошие, — сказал он наконец. — Крепкие. Зиму держат.

— Зимы тут не сибирские, — заметил Иван.

— Сибирские — нет. Но балтийские — тоже не подарок. Ветер с моря, влажность. Если крыша плохая — сгниёт за три года. Тут — держит. Значит, строили на совесть.

Я усмехнулся. Ким — человек, который оценивал город по крышам. Это было… правильно. Надёжно. По-нашему.

Малик Бакиханов ехал спокойно, с тем своим неизменным лицом, на котором ничего не отражалось лишнего. Но я знал: он всё запоминает. Каждую улицу, каждый поворот, каждое лицо. В Баку это называлось «хранить слова». Здесь — «хранить карты».

— Город торговый, — сказал он негромко. — Порт хороший. Река — удобная. Но главное — дороги. Отсюда можно идти в Польшу, в Литву, в Россию. Это не город — это перекрёсток.

— Перекрёсток, который мы держим, — кивнул я.

— Да, — согласился Малик. — И который надо держать крепко. Перекрёстки — они чужие, пока на них не встанешь.

Георгий Багратиони ехал прямо, как князь, и молчал. Но молчал он красиво — по-грузински, с достоинством.