Читать «Кенигсберг» онлайн

которая не зависит от того, в каком ты возрасте. Малик Бакиханов — собранный, молчаливый, с глазами, которые всё замечали и ничего не выдавали. Дмитрий Кумани — живой, тёмноволосый, обаятельный, уже улыбался, хотя улыбка была явно оценочной: «вернулись — хорошо, а что дальше?»

Ян Шнайдер — невысокий, темноволосый, с живыми, быстрыми глазами финансиста, который уже считал что-то в голове. Петер Крайцер — статный, светловолосый, стоял прямо, как по линейке. Сергей Ким — молчаливый, плотный, с лицом, на котором читалось только: «работа сделана, дальше?» Иван Иванов-младший — высокий, мощный, светловолосый, угрюмый, как балтийская ночь, и надёжный, как якорь.

Впрочем это пятерка была с нами, просто сошли раньше, все по правилам.

— Ну что, — сказал я, оглядывая их. — Все на месте. Живые. Здоровые. Кто по морю скучал?

— Я, — тут же поднял руку Борис Шереметев. — Мне в море нечего было делать. Я кавалерист. У меня конь, а не палуба.

— Борис, ты последний раз садился на коня три недели назад, — заметил Михаил Долгоруков ровным голосом. — Ты скучал не по морю. Ты скучал по возможности свалиться с лошади.

— Я не падаю! — возмутился Борис.

— Падаешь, — сказал Ефрем Ефремов коротко. — Я видел.

— Ты видел, как я кавалерийски спрыгнул!

— Ты кувырнулся.

Засмеялись. Молодые — все, даже Ким чуть улыбнулся. Анна рядом хихикнула и тут же прикрыла рот ладонью, попытавшись стать серьёзной.

А дальше стояли старшие.

Суворов — невысокий, подвижный, с лицом, которое могло принадлежать и двадцатилетнему, и пятидесятилетнему, потому что в нём жил какой-то внутренний огонь, не зависящий от возраста. Он стоял чуть в стороне, и я видел: он уже не на причале. Он уже думал о следующем манёвре, о дивизии, о марше. Но глаза его блестели.

Румянцев — статный, сдержанный, с тем особым достоинством, которое не играет в скромность, но и не кичится. Он кивнул мне — коротко, по-военному. «Вернулись — хорошо. Дальше — работаем». Вот что сказал этот кивок.

Бекович-Черкасский-старший — невысокий, подвижный, темноволосый, с лицом, на котором жила постоянная готовность к действию. Он слегка прищурился, глядя на меня, и я увидел в этом прищуре вопрос: «Что дальше, император? Куда ведёшь?»

Шешковский — молчаливый, с лицом, на котором не отражалось ничего лишнего. Глава Особой Разведывательной экспедиции. Человек, который знал больше, чем говорил, и говорил меньше, чем знал. Он стоял чуть позади, как тень, и это было его естественное место.

Юсупов-старший — Борис Григорьевич — степенный, мягкий внешне, с тем взглядом, который оценивал всё и вся, не выдавая оценки. Он улыбнулся Анне — тепло, по-отечески — и мне кивнул с той лёгкой иронией, которая говорила: «Я знаю, что ты опять что-то задумал, и мне это, наверное, не понравится. Но посмотрим».

Орловы — трое. Фёдор, Григорий, Алексей. Стояли чуть в стороне от остальных, и лица у них были… задумчивые. Да, именно задумчивые. Не мрачные, не весёлые — задумчивые.

И я их понимал.

Орловы — это новая служилая элита. Они пришли к нам не по праву рождения, а по праву выбора. Выбор сделан. Дальше — всё зависит от них. Фёдор — к бригаде, Григорий — к пушкам, Алексей — к спецназу, к особым делам. Судьба набирала скорость, и они это чувствовали. Не все люди ощущают момент, когда их жизнь делает поворот. Орловы — ощущали. И думали. Молча.

Остальные — те, кто был с нами в походе — Иванов, Кумани, Крайцер, Шнайдер, Ким и новгородцы — стояли на причале, и по их лицам было видно одно: радость. Простая, незатейливая радость от того, что снова под ногами твёрдая земля.

Иван Иванов-младший — наш северный капитан — стоял, расставив ноги, как на палубе, и лицо у него было такое, будто он готов поцеловать причал. Не то чтобы он показывал это, нет. Но я видел.

— Земля, — сказал он, обращаясь, кажется, к самому себе. — Твёрдая. Не качается.

— Привыкай, — бросил Дмитрий Кумани. — Через два дня опять в море.

— Не-ет, — Иван покачал головой. — Не через два дня. Не через два дня.

Ким промолчал, но кивнул. Молчаливое согласие. Сергей Ким не тратил слов на то, что можно выразить кивком.

Я оглядел всех — молодых, старших, новгородцев, Орловых — и подумал: вот оно. Вот мой народ. Не по крови — по выбору. И не потому, что я их собрал, а потому что они сами пришли. Каждый — со своей причиной, со своей болью, со своей надеждой. И каждый — остался.

Анна тронула меня за локоть.

— Дан, — сказала она тихо. — Ты опять молчишь и думаешь. А они ждут.

— Я не молчу. Я наслаждаюсь моментом.

— Наслаждайся быстрее.

— Хорошо, — я сделал шаг вперёд, поднял руку. — Люди. Дома. Общее совещание на пятнадцать ноль-ноль, всех оповестит Александр Васильевич и Пётр Александрович. А пока — по домам, по квартирам, размять ноги, поесть нормальной еды. Борис, — я посмотрел на Шереметева, — если ты за три недели ни разу не упал с лошади, сегодня у тебя есть шанс исправиться.

— Я не падаю! — повторил Борис, и все снова засмеялись.

Суворов, стоявший в стороне, вдруг шагнул вперёд. Невысокий, живой, с горящими глазами.

— Ваше величество, — сказал он коротко. — Дивизия готова. Ждёт.

— Я знаю, Александр Васильевич. Знаю.

Румянцев кивнул — снова коротко, по-военному.

— Корпус в порядке, — сказал он. — Гарнизон несёт службу. Кёнигсберг спокоен.

— Хорошо, — ответил я. — Сегодня поговорим подробно. Завтра — дела.

Бекович-Черкасский-старший чуть наклонил голову:

— Бригада готова к маршу. Ждём слова.

— Слово будет, — пообещал я. — Завтра.

Шешковский молча кивнул. Это значило: «Всё, что нужно, я уже знаю. Остальное узнаю сам».

И мы двинулись — с причала в город, к дому, к столу, к разговорам. Кёнигсбург встретил нас сентябрьским солнцем, свежим ветром с Преголи и запахом ржаного хлеба из ближайшей пекарни.

______________________________________________________

Кони. Наконец-то кони.

Не палуба под ногами, не качка, не поскрипывание мачт, не солёный ветер в лицо, не вечный шум прибоя — а тёплая, живая спина коня, ровный стук копыт по брусчатке и город вокруг. Настоящий город, с каменными домами, черепичными крышами, фонарями, людьми,