Читать «Кенигсберг» онлайн

Когда Кумани заговорил о торговых путях, Георгий чуть повернул голову:

— На Кавказе тоже есть перекрёстки. Но там на перекрёстке обычно стоит кто-то с оружием.

— И тут стоит, — сказал я. — Наша бригада. И дивизия. И флот.

Георгий кивнул. Он понимал.

Новгородцы — Родион Волхов и его четверо — ехали в конце процессии, и по их лицам было видно: они рады. Не показушно, не шумно — тихо рады, как люди, которые наконец-то вернулись туда, где есть крыша, печь и горячая еда.

— Ну и город, — сказал Родион, оглядывая дома. — Чистый. Каменный. Не то что наши хоромы.

— Наши — лучше, — возразила Феврония, ехавшая рядом с ним. — У нас — свой.

— У нас — сарай, — сказал Родион.

— Зато наш сарай.

Груня — Аграфена Ладожская — сидела в открытой повозке рядом с Даркой и Дарьей и смотрела на город с тем особым выражением, которое бывает у рослых северных девушек, когда они видят что-то новое и красивое.

— Чисто тут, — сказала она. — И пахнет. Хорошо пахнет. Не рыбой.

— Рыбой — это нормально, — сказала Дарка, мгновенно сверкнув глазами. — Рыба — это еда.

— Еда — это да, — согласилась Груня. — Но корица — это лучше.

Мирон Крюков, Тихон Леший, Степан Ратманов и Яков Сивый ехали верхом — кто как, кто-то лучше, кто-то хуже, но все держались. Степан уже прикидывал, как устроены замки на дверях кёнигсбергских домов. Тихон смотрел на чердаки и крыши с профессиональным интересом — где можно пройти, где спрятаться, где пролезть. Яков Сивый смотрел на трактиры. Ну, естественно.

Мы проехали мимо Королевского замка — огромного, массивного, с башнями и красной черепицей. Замок стоял над городом, как старый солдат, который слишком устал, чтобы сражаться, но слишком горд, чтобы лечь.

— Русский гарнизон тут, — сказал Полянский, ехавший рядом. Адмирал, командир эскадры, спокойный, собранный, с лицом человека, который видел все штормы Балтики и не испугался ни одного. — Замок в хорошем состоянии. Часть — склады, часть — штаб, часть — казармы. Верхние этажи — под офицерские квартиры.

— Хорошо, — кивнул я. — Нашим — где жить?

— Шереметевы, Долгоруковы, Юсуповы, Демидовы — в домах на Фридрихштрассе. Строгановы — на Ланггартене. Остальные — по квартирам. Орловы — в казармах, с частью.

— Как всегда.

— Как всегда, — подтвердил Полянский.

Анна наклонилась ко мне:

— Дан, совещание в три?

— В три.

— Тогда у меня есть два часа. Я хочу помыться. Нормально. Не в тазу на корабле.

— Согласен, — сказал я. — Мне тоже.

— Сначала ты, — сказала она. — Ты император.

— Сначала ты, — ответил я. — Ты императрица.

— Ты — император.

— Ты — красивая.

Она покраснела — до кончиков ушей, что с рыжими волосами выглядит особенно заметно — и повернула коня, чтобы я не видел. Я видел.

— Это не аргумент, — сказала она.

— Лучший аргумент, — ответил я.

Борис Шереметев, ехавший рядом, деликатно кашлянул и отвёл глаза. Михаил Долгоруков смотрел прямо перед собой с видом человека, который ничего не слышал. Ефрем Ефремов ухмыльнулся — чуть-чуть, одними губами.

Мы ехали по Кёнигсбергу, и город жил вокруг нас — обычной, дневной, сентябрьской жизнью. Купцы торговали, дети бегали, пасторы шли к церкви, солдаты патрулировали. Город, который привык к нам. Почти.

Совещание было назначено на пятнадцать ноль-ноль. Суворов и Румянцев оповещены. Остальные узнают.

Я ехал верхом по городу, который ещё недавно был прусским, а теперь — русским, и думал: вот так, наверное, и строится империя. Не мечом одним, а запахом хлеба, стуком копыт, смехом молодых офицеров и тем, как женщина на улице приседает в реверансе — не русском, но приседает.

Глава 12 Кенигсберг..разбег начинается

Дома. Почти дома.

Большой дом на Фридрихштрассе — не дворец, но солидный, каменный, трёхэтажный, с кухней, от которой пахло на всю улицу. Его сняли для ближнего круга — тех, кто ездил с императором и императрицей, — и он работал как большой семейный штаб: внизу — кухня и столовая, на втором — комнаты, на третьем — канцелярия и кабинет.

Орловы уехали — в часть. Фёдор, Григорий, Алексей. Тихо, по-военному, без лишних слов. Суворов и Румянцев — тоже, после короткого обмена взглядами сию же минуту отправились готовиться к совещанию. Командиры — те, кто был с нами в плавании — разъехались по квартирам и частям.

А за столом собрались свои.

Длинный дубовый стол, белая скатерть — откуда взялась, не знаю, Анна, наверное, распорядилась, — свечи в канделябрах, и еда.

Еда.

После трёх недель солонины, сухарей и воды, разбавленной вином, нормальная еда была как чудо. Я смотрел на стол и чувствовал себя одновременно двадцатилетним и бессмертным. Первое — потому что голод. Второе — потому что помнил, как ел и в лучших мирах, и в худших, но каждый раз это было заново.

На столе стояло:

Суп — густой, мясной, с картофелем и капустой, немецкий, но на русский манер — то есть с тем количеством мяса, после которого немцы сказали бы «это не суп, это рагу с бульоном». Полянский назвал его «балтийский борщ», и я не спорил.

Рулька — огромная, запечённая, с хрустящей корочкой, с горчицей и тёмным хлебом. Лев Демидов посмотрел на неё с тем выражением, с каким инженер смотрит на хорошо собранный механизм: с одобрением.

Свиные колбаски — короткие, толстые, с пряностями, зажаренные до коричневого блеска. Борис Шереметев положил себе три штуки, прежде чем кто-либо успел дотянуться.

— Борис! — возмутилась Мария Шереметева, его сестра, сидевшая рядом.

— Что? Я голоден.

— Все голодны. Но три — это…

— Это мало, — сказал Ефрем Ефремов и взял четыре.

Рыба — судак, жаренный в масле, с лимоном и зеленью. Дмитрий Кумани, моряк южных морей, посмотрел на него, принюхался и сказал:

— Балтика. Нормальная рыба. Не кефаль, конечно, но — нормальная.

— Кефаль — это для Керчи, — ответил Иван Иванов-младший. — А судак — для нас. Северных.

— Северных — это каких? — спросила Анна с улыбкой. — Ты в Кёнигсберге, Иван.

— Кёнигсберг — тоже север. Балтика. Холодно. Мокро. Значит — север.

Сыр — несколько видов, от мягкого до твёрдого, на деревянной доске с виноградом. Малик Бакиханов,